Я не находила слов. Я сидела и, как идиотка, улыбалась. Не скрою, было лестно слышать восхищение в голосе сестры. Всё детство я хотела походить на неё, даже музыку слушала такую же, а теперь она годится мне в дочери.

Ровный строй мыслей нарушил резкий настойчивый звонок стационарного телефона: сухой, дробный, ритмичный, словно кто-то стучал костяшками пальцев по фарфору. Я уже отвыкла от такого. Звонок не ласкал слух любимой мелодией, а требовал внимания властно и бескомпромиссно.

Отвечала обычно мать, но она почему-то не подходила к аппарату, потому ответила я:

— Алло.

— Привет, Алена! — узнала я звонкий голос Тани. — Я вот что вспомнила. Может, это поможет тебе. У тебя был дневник, ты говорила, что ведешь его уже давно.

На миг я зависла, а потом нырнула в память и принялась искать нужные воспоминания под напластованиями лет.

— Точно! Было такое. Спасибо, поищу.

— Завтра на морько пойдем?

— Завтра? — Я перевела взгляд на часы, висящие на стене, — Ой, уже совсем вечер. Не заметила, как день прошел. Думаю, да, сходим.

— Отлично! Солнце, ну все, тогда до завтра!

Подруга положила трубку, а я еще несколько секунд слушала гудки в трубке.

Так. Дневник. Где я могла его хранить? Вспоминаем. Это должно быть надежное место, где мать точно не найдет.

Я подошла к столу на кухне и вспомнила! Сложенный, он имел второе дно под столешницей. Раскладывали мы его редко, только на большие праздники, и я успевала перепрятывать дневник. Присев, я нащупала потайную полочку, спрятанную там тетрадь и достала ее.

Потрёпанная, с выцветшей обложкой, где еле угадывался узор. Уголки страниц закрутились в спиральки, словно пытались удержать в себе всё, что было написано.

Открывать дневник было неприятно, как будто оттуда могло вылезти мое прошлое и утянуть к себе в болото, но я сделала это.

Листы были исписаны торопливым детским почерком, местами я старательно выводила буквы, а где-то они бежали вперёд, не успевая за мыслями. В начале дневника синие чернила поблекли до серо-голубого оттенка. Кое-где проступали следы ластика, словно я пыталась стереть само чувство, не слова.

На полях красовались детские рисунки: солнце с длинными лучами, домики с треугольными крышами, деревья, сердечки, мультяшные мордочки. В одном месте почти полностью отклеилась, но всё ещё цеплялась за бумагу наклейка с Сарой Коннор.

Она была слабой, как и я, но сумела стать очень сильной, и я равнялась на нее, была уверена, что, поделись я с ней своими бедами, она меня поймет.

Странное чувство, будто я держу не бумагу, а сгусток времени, где застыли дни, когда мир казался огромным, а каждая мелочь — важной. Сегодня я-взрослая буду подглядывать за собой маленькой, вспоминать и погружаться в далекое детство. Ну что? Я готова.

3 сентября 1994 год

Привет, Сара!

Сегодня был самый плохой день. Ну, почти самый. Наверное, если бы я забыла поиграть на фоно, было бы ещё хуже, но и так все ужасно.

Я так старалась утром. Сама выбрала эту кофту с оленями, она такая мягкая, и цвет красивый. Хотела похвастаться. А потом я вошла в класс, и кто-то хихикнул. Сначала тихо, будто это случайно, а потом громче. И все стали смотреть. Не просто смотреть, а так, будто я в чём-то испачкалась, а сама не заметила. А потом Ирка сказала: «О, смотрите! Чукча с оленями», — и все засмеялись. Даже те, кто обычно не смеётся ни над кем.

Мне вдруг стало так холодно, будто я стою босиком на полу зимой в раздевалке. Я хотела сказать что-нибудь смешное в ответ, чтобы все поняли, что мне всё равно, но слова застряли в горле. А потом старалась смотреть только на парту, на царапину возле края, которую я сама когда-то провела, и думала: «Только бы скорее пришла Нина Михайловна».

Они смеялись весь день. Из-за этого я была невнимательна и отвлекалась, даже замечание получила.

Сейчас я дома, сняла эту кофту и спрятала в шкаф подальше. Но от этого легче не стало, потому что завтра опять надо в школу.

А еще я рассказала об этом маме. И она тоже посмеялась.

И знаешь, Сара, ты одна не смеёшься. Ну, еще Таня. Спасибо, что ты есть. Я буду тебе всё рассказывать, ладно?'

Для чего-то я провела пальцами по строчкам, словно пытаясь расправить сбивающийся подчерк. В памяти всплыл тот день, вспомнилась маленькая девочка, над которой не потешался только ленивый, потому что она не могла дать отпор. А где ей взять силы? Дома? Ха-ха.

Папа, да, меня любил, но ни один мужчина не заменит мать.

Хлопнула входная дверь, донеслись голоса: властный и уверенный — мамин, слабый и будто извиняющийся — отца.

Зачем он женился на ней? Зачем все это терпит? Ради нас, или его просто съели, привязали, посадили на цепь и надели шоры? Я помню фотографии молодого отца, он был симпатичным, чем-то походил на Есенина, только черты лица тоньше. Я похожа на него, сестра — на мать.

Если бы было наоборот и меня ненавидел отец, я подумала бы, что он сомневается в своем отцовстве, но мама-то — моя! Она носила меня под сердцем, кормила грудью — почему же такое отношение? Должна быть причина.

Всю жизнь я в этом копалась, искала психологическое обоснование, но так и не нашла. Психологи писали, что часто при рождении второго ребенка в голове женщины что-то щелкает, и они перестают воспринимать старшего как своего, он им мешает, и любовь заканчивается. Похожее поведение наблюдается у обезьян, у них доходит до того, что они отбирают еду у подращенных детенышей и отдают маленьким. Но я-то младшая!

Были мысли, что я — дочь неблагополучной сестры отца, меня удочерили, а сам факт существования сестры скрыли. Когда я проводила собственное расследование, бабушка уже умерла, и спросить было не у кого, я даже генетический тест сделала — моя мама была моей кровной матерью.

Единственное, что более-менее натягивалось на глобус — версия, что, пока мать сидела со мной в декрете, отец получил повышение, и теперь он декан, а она завкафедрой. Такое, конечно, простить нельзя. Получается, все из-за меня и из-за него.

Голос папы прозвучал прямо за дверью, и моя душа рванулась к нему. Хотелось выскочить с криком: «Папочка, как же я скучала! Как же мне тебя не хватало» — но это выглядело бы странным, потому я придушила порыв и просто вышла из комнаты, проводила его взглядом до их спальни.

Папа обернулся, и я посмотрела на него другими глазами. Он и сейчас был вполне ничего, чем-то на Стинга похож. Что отталкивало — извиняющееся выражение лица и скованность движений, осанка.

— Как ты, Лёсь? — Голос его звучал ласково, но в нем была тревога.

— Как заново родилась! — почти не соврала я.

Мать проворчала:

— У нее в голове контакты замкнули. Отсырели и замкнули. Я тебе говорила, что она выдала?

И я не сдержалась, подошла к нему и обняла крепко-крепко, прошептала:

— Папочка, папулечка… Как же я тебя люблю!

Я обязательно с ним серьезно поговорю, но — позже. Сейчас главное, что вот он, живой!

Папа ошалел от моего порыва, замер. Напряглись мышцы под его рубашкой. Я поняла, что перегнула палку, и отстранилась. Мама наблюдала сцену с брезгливостью. Досмотрела до момента, когда я отлипла от папы, и сказала:

— Сева, ну хоть ты вразуми ее!

— Идем, вразумишь меня, — поддержала ее инициативу я.

— Сейчас, переоденусь, — твердо сказал папа и ушел вслед за матерью, а я вернулась на кухню, где прямо на столе оставила дневник.

Если бы мать нашла его в прошлом и прочитала, у меня возникло бы чувство, словно меня изнасиловали. Теперь же я понаблюдала бы за ней и спросила бы, зачем она так делала. И посмотрела бы, как она изворачивается, говорит, что все ради меня и для моего блага. Но в память о себе маленькой я так делать не буду, я из прошлого ревностно оберегала дневник от чужих глаз, это все, что было моим и только моим. Очень интересно, как мы с матерью будем уживаться под одной крышей.