Я кивнула и закрыла дверь, посмотрела на бабушку и сказала:

— Да. Астматический приступ я приняла за утопление. Но медведя, который мне привиделся, у него не оказалось.

— Это мог быть воображаемый медведь, — сказала бабушка и похлопала по столешнице, приглашая меня к разговору.

Если честно, не очень хотелось. Точнее, очень не хотелось, я только глотнула свободы и почувствовала себя счастливой, а способности меня пугали, но бабушку я послушалась, села, косясь на пирожки и понимая, что, если еще один — разболится живот.

— У меня свой путь, у тебя свой. У каждого человека он особенный, — проговорила она вкрадчиво. — Я попытаюсь помочь тебе обуздать дар, заставить слушаться, потому что дар — это клинок. Он может резать мясо, вырезать узоры на дереве, а может убивать, в том числе того, кто им владеет.

Я кивнула.

— Спасибо. Буду очень благодарна, если ты мне поможешь. Он меня пугает. И как же здорово, что есть ты! Тебя ведь никто не учил, своим умом ко всему шла.

— Твой дар другой, — продолжила бабушка. — Присмотримся к меня, как присматриваются к дикому зверю.

Она кивнула на рыжего котяру, свернувшегося клубком на вязаном коврике у стены. Худой, как велосипед, с изодранными ушами и подбитым глазом.

— Видишь? Он два года назад зимой из лесу пришел. Приполз, как крокодил, не мяукал, а верещал. Я его прикормила, на третий день замурлыкал. Ни одной крысы с тех пор нет, такой молодец. И везде его рыжее потомство.

Я улыбнулась, посмотрела на кота с уважением. Бабушка указала на часы.

— Сейчас три часа дня. До шести гуляй, а в шесть приедет ко мне женщина, понадобится твоя помощь. Точнее, понадобится твой дар.

— Хорошо, — кивнула я и ретировалась.

Потянулась на пороге и снова улыбнулась солнышку, проводила взглядом стрижей, скользящих над самой дорогой, полюбовалась воробьями, купающимися в пыли, увидела Аньку и Никиту на великах, выезжающих из его двора. На порог вышла бабушка и вынесла огромную миску с пирожками.

— Ребята, идите угоститесь!

Новообретенные друзья налетели на угощение.

— Тети Варины пирожки — самые вкусные на земле, — тарахтела Анька. — На конкурсе пирожков номер один! Да! — Она воздела пирожок над головой. — Спасибо огромное-преогромное!

— Спасибо, — буркнул Никита, поедая пирожок и с тоской глядя на меня.

Не смотри так, мальчик, я тебе в мамки гожусь, мне тридцать семь лет!

Бабушка положила им угощение в пакет, и они укатили на пруд с круглыми раколовками из сеток и проволоки, приспособленными на спину наподобие рюкзаков. Из-за них друзья напоминали ниндзя-черепашек.

Я взяла велосипед. Бабушка посоветовала:

— Ты опусти сиденье и сначала катайся, как на самокате, учись держать равновесие. Только когда научишься, крути педали.

— Да, так и сделаю. Ба, а ты умеешь на велике?

Бабушка прищурилась, оседлала его и прокатилась по улочке туда-назад, резво спрыгнула. Я показала «класс», опустила сиденье и вздохнула. Терпеть не могу чувствовать себя коровой на льду, а так в каждом новом деле. Не перетерпишь — ничему никогда не научишься.

Стиснув зубы, я, как малыш на самокате, каталась туда-сюда, отталкиваясь от земли ногами.

Вернулись Лиля с Леней, с Федей на руках, его нога была в гипсе. Счастливая мать меня остановила, расцеловала.

— Как и бабушка, волшебница, — подытожила она.

А я осталась мучить велосипед. Ничего у меня не получалось. Стоило поднять ноги, и велик начинало кренить вбок. Похоже, я не из тех, у кого послушное тело. Ну ничего, времени у меня много. Надо учиться добиваться цели, я совершенно этого не умела в прошлой жизни, у меня отбили инициативу и высосали душевное тепло.

Теперь все будет по-другому, потому я мучила себя и велик, пока тень от столба, стоящего возле нашего дома, не перечеркнула улочку.

А когда потянуло вечерней прохладой, хоть до заката было еще далеко, в нашу улочку свернул белоснежный «Мерседес» с круглыми фарами, в народе именуемый лупатым. Я предположила, что это и есть бабушкины посетители и покатила велик домой.

Водительская дверца «мерседеса» открылась, высунулась женская нога в элегантных туфлях-лодочках, тронула гравий, замерла в воздухе, словно проверяя, не опасно ли ступать. Я тоже замерла с великом, издали наблюдая за гостями. Следом показалась вторая нога, обе уперлись в гравий уверенно, и из салона вышла женщина средних лет в строгом бирюзовом костюме и волосами, завязанными такой же бирюзовой шалью, перехваченной огромной брошью. Стройная, элегантная, стильная, будто вылезшая из журнала мод.

Я думала, она направится в дом, но нет, покачиваясь на шпильках и косясь на бабушкин дом, дама принялась обходить машину, и тут откуда со стороны поля вышла стая гусей. Их вожак меня воспринял как фон, возбудился на гостью и, пригнув шею к земле и шипя, ринулся изгонять с его территории чужеродный элемент. Женщина вскинула голову. На миг замерла с рукой, протянутой к пассажирской дверце.

И тут я ринулась на помощь, перекрывая гусям путь велосипедом. Агрессор чуть башкой между спицами не застрял, обругал меня на гусином.

— Скорее в дом, собаки у нас нет, — прокричала я, воюя с гусем, пытавшимся долезть до меня.

Гостья открыла дверцу машины. Цепляясь за ее руку, из салона вышла молодая девушка, болезненно-худая бледная блондинка с каре… Стоп! Не блондинка. Это, похоже, у нее парик.

«Рак, — с сожалением подумала я. — Неужели бабушка способна такое лечить?»

Картинка смазалась, поплыла, и девушка стерлась из реальности. И следом — другая картинка: шикарное южное дерево, раскидистое, мощное, какое я ни разу не видела. Ну вот, началось. Я хватанула воздух, оперлась на велик, но картинка рассеялась.

По спине пробежал холодок. Проводив взглядом даму, ведущую в дом, вероятно, дочь, я двинулась за ними, ограждая себя великом от агрессивного гуся.

— Я слышала, Варвара, что вы можете нам помочь, — отчеканила гостья.

— День добрый, проходите, я ждала вас, — из-за открытой двери донесся бабушкин голос. — но сразу предупреждаю. Что я не всемогущая, если смогу — помогу.

Оставив велосипед во дворе, я замерла в прихожей.

— Если вы не возражаете, мне поможет внучка, она видит то, что могу не увидеть я.

Не надо, я не хочу видеть смерть! Пожалуйста!

— Делайте, все, что посчитаете нужным.

Голос у дамы был под стать ей самой: хорошо поставленный, в меру громкий, я бы охарактеризовала его как преподавательский, у матери такой же.

— Алена, — позвала бабушка. — Иди сюда.

Впервые за долгое время я оробела, будто девочка, но все-таки переступила порог, стараясь не смотреть на гостей. Ноздри защекотал аромат дорогого парфюма. Кажется, это J'Adore! Именно с ним ассоциировалось начало нулевых, мать его тоже любила.

Бабушка усадила девушку около стола со свечками и, пододвинув еще один стул, пригласила присесть ее даму. Девушка смотрела в пол. Женщина, держа спину ровно, села на край стула, как будто боялась испачкаться о его спинку, с трудом сдерживая брезгливость. Осмотрела помещение.

— Вы не думайте, я не верю во все это… — Она бросила на бабушку усталый взгляд и продолжила, будто оправдываясь: — Но когда ваш ребенок… В общем, я уже совсем отчаялась. Ничего не помогает, я уже и в Израиль ее возила, дом наш продала. Все без толку. А по ночам, — ее голос перешел на шепот, — Она говорит, что слышит голоса. Миллионы голосов в голове. Они ее зовут. Мне так страшно. Женечка, что они говорят?

Девушка перевела на бабушку безжизненный взгляд и пожала плечами, потом поежилась и ссутулилась. Я заметила, что у нее красные воспаленные ладони, а пальцы подрагивают. Бедный ребенок!

Безумно захотелось ей помочь, наверное, мне потом будет плохо, но пусть девочка живет! Меня потянуло к ней, я сделала шаг и остановила себя. Бабушка поймала мой взгляд и кивнула, мол, правильно, стой. А сама подняла руки над ее головой, закрыла глаза, губы ее зашевелились. Она видимо, читала молитву, потом губы дрогнули и остановились. В это время девочка зашевелилась и вроде как ожила, бабушка же, напротив, побледнела и отступила.