Неужели она не понимала, какая я? Что мне сложно даются волевые произведения?

Я краем глаза взглянула на мать. Она стояла, опершись о пианино и слушала, затаив дыхание. В ее глазах читались смятение и непонимание: «Как такое может быть?»

Я доиграла и села, положив руки на колени. Мама отошла от пианино и уставилась в окно.

Она была обескуражена.

– Это было… Это было очень неожиданно. – Призналась она скорее себе, чем мне. – Я удивлена.

Буду считать это комплиментом.

– Когда ты выучила это произведение? – поинтересовалась она.

Чтоб такого соврать?

– Это я у бабушки. Ходила в клуб и занималась, чтоб не растерять технику. Всегда любила Шопена.

Мать растеряно захлопала глазами. Было видно, что ей нужно переварить факт, что тогда, на концерте, моя блестящая игра оказалась не просто удачным стечением обстоятельств.

Она молча кивнула.

– Хорошо, хватит на сегодня. Зови сестру.

А это уже плохо. Надо выкручиваться.

– Можно я еще поиграю?

Мне показалось, она не выдерживает того, что меня не за что отчитать. Вспомнилась история, рассказанная знакомой. Она не сдала вождение, потому что «слишком уверенна за рулем».

– Алена, зови сестру. Мне некогда.

Марина, прости, я старалась, как могла.

Я уже хотела идти будить сестру, как услышала за спиной ее голос.

– Я тут, ма. Давай, что там играть?

Приготовленные мне ноты достались ей. Она вздохнула и села разыгрываться. Воспользовавшись ситуацией, я решила попытать счастья и спросила.

– Мама, можно в обед я схожу к Тане?

– Иди, ладно. Но к шести будь дома, – неохотно согласилась мать, отворачиваясь от меня.

Наверное, сейчас мне должно стать стыдно за то, что я ее ошарашила. Удивительно! Хорошо играю – плохо, плохо играю – тоже плохо. Что ей надо?

Уже выходя из комнаты, я услышала, что Марина сбилась. Мама психанула, ударила по верхней крышке пианино так, что зазвенели струны.

– Ну что ты играешь? Следи за руками! Одни гульки на уме! Увижу рядом с тобой этого – он покойник. Я обещаю!

Марина вздохнула и продолжила мучить клавиши.

Я вышла на кухню позавтракать. Мама никогда не спрашивала, голодные ли мы. Сначала заниматься, потом есть. Не успела перед занятием – твои проблемы. Видимо, считала, что хороший музыкант, как художник, должен быть голодным.

Папа сидел на кухне и ел бутерброд. Интересно, мама вообще хоть когда‑то баловала его домашней едой? Я полезла в холодильник, обнаружила творог и яйца. Удивить, что ли, папу?

– Папуль, а хочешь сырников?

Папа застыл с поднесенным ко рту бутербродом.

– А ты умеешь?

Его удивление понятно: мать никогда не учила нас готовить и вести быт, как и взаимодействовать с мужчинами. Она у нас, и мы у нее из песни «Моя мама варит кофе». Интересно, она это у бабушки переняла? Скорее всего. Та тоже была рафинированной интеллигенткой, если верить материным рассказам. Жаль, что я бабушку не помню. Дед, опираясь на бабушкины же рассказы, которые пересказывала мать, был тунеядцем, алкашом и тираном, и рано сгорел от водки

– Ну, десять дней в деревне даром не прошли, – объяснила я свои навыки. – Подожди немного, все будет.

Достав из шкафчика муку, я смешала все необходимые ингредиенты, и уже через несколько минут первая порция сырников исходила ароматом на столе.

Папа с жадностью их поглотил и зажмурился, как сытый кот.

– Эх, так бы всегда… – мечтательно проговорил он.

«Так гони ее в шею и будет,» – хотелось сказать мне, но я сдержалась.

Нажарив еще пару порций, я поела сама и остальное оставила на столе. Может, маме все же станет стыдно, или это чувство ей чуждо?

Буду потихоньку собираться, пока мать не передумала. Если что, подожду Тамару Васильевну и Таню возле ее дома. Если сегодня созреем идти за инжиром, ведра возьму у Тани, чтобы лишних вопросов не было.

Я надела купленные в Севастополе шорты и футболку с тропиками, сделала на голове «пальму» по последнему слову моды и, захватив с собой рюкзак с картами и сарафаном для Тани, поспешила на волю.

До дня рождения ровно неделя. Килограмм инжира стоит примерно три гривны, а если удастся найти белый – то все пять. В пластиковом ведерке пять килограммов, итого с одного ведра мы зарабатываем пятнадцать гривен. В десятилитровом оцинкованном – около семи. Если торговать каждый день – можно заработать от девяноста до ста сорока гривен. Это учительская зарплата. Так я насобираю денег и на день рождения, и на расходы после. Да и Таня себе немного заработает. Мысленно пересчитывая еще не полученную прибыль, я дошла до Таниного дома.

Поднялась, постучала. Дверь распахнулась, и Таня воскликнула:

– У‑и‑и‑и‑и! Рыба моя! Как я соскучилась! – Подруга сжала меня в объятьях. – Заходи, мы как раз чай пьем.

Я заглянула в комнату. За столом сидела ее мама и Тамара Васильевна и тихо беседовали. Стол ломился от вкусностей – бабушка явно приехала с гостинцами. Мысленно я порадовалась: они помирятся, и все будет хорошо, ведь горе всегда легче переносить вместе.

– Танюш, ты пей, я тебя на улице подожду, не буду вам мешать.

Мне не хотелось влезать в семейные дела. Я спустилась и на набережной заняла скамейку, увитую глицинией, мою любимую. Особенно тут классно в мае, когда отовсюду свисают сиреневые грозди цветов. Подруга себя долго ждать не заставила. Догрызая пирожок, она вприпрыжку подбежала ко мне и протянула еще один.

– Вот, бабуля напекла, зацени.

– Бабушкины пирожки – всегда шедевр, – призналась я, откусывая кусок.

– Прикинь, того урода арбузного в Инкермане больше нет. Или люди изгнали, или в больничке после того, как вы его накормили, – злорадствовала подруга.

Как бы там ни было – пусть живет.

– А я к тебе с деловым предложением. Денег хочешь? – закинула я удочку.

Глаза подруги загорелись.

– Ты еще спрашиваешь? Кстати, прикид у тебя классный! Где взяла?

– Пока ты валялась, побывала на «секонде». У меня и для тебя кое‑что есть. Смотри. – Я достала из рюкзака сарафан и протянула его подруге.

– Вау! Какая цаца! – Таня приложила его к себе и закружилась. – Ой, спасибо! Мне очень нра!

Я подождала, когда ликование подруги немного утихнет, и продолжила:

– Танюш, ты как себя чувствуешь вообще? Поход в горы вынесешь?

Таня посмотрела на меня с недоверием.

– Зачем нам в горы?

– Так как самочувствие?

– Да так… Более и менее. А в горы зачем?

– За инжиром.

Я ознакомила подругу с бизнес‑планом, приведя возможные цифры заработка. Таня аж рот открыла в предвкушении обогащения.

– Ну что, пойдем? – подытожила я. – Так как ты себя чувствуешь?

– Совершенно, абсолютно здоровой! Я самый легкоздоровый человек на земле! Ща, я мигом! «За ведрами сгоняю!» –сказала Таня и галопом поскакала в квартиру, а за ней пестрым флагом развевался сарафан, который она перебросила через плечо.

– Возьми мне рубашку какую‑нибудь с длинным рукавом, и сама надень! – крикнула я ей вслед.

Совсем забыла, что лучше спрятать кожу, а то потом будет все чесаться.

Спустя пару минут, мы уже шагали на остановку с двумя ведрами, рубашками и косынками.

Да пребудет с нами удача!

Автобус в Васильевку отправлялся от вещевого рынка, а мимо нас проходил уже забитым. Пешком до его конечной было минут двадцать ходу, а время в нашем случае – деньги, потому мы туда доехали зайцами на троллейбусе.

Когда прибыл автобус, «пазик», похожий на оранжевую мокрицу, начался штурм Зимнего, нас внесли внутрь, стиснули со всех сторон, и показалось, что выдавят меня, как тюбик, а глаза надолго останутся выпученными.

– Камбала ты моя, – просипела Таня, пуча глаза. – Рыба моя плоская.

Я хохотнула, но со сжатым животом это было больно.

– Инсталляция «Мороженный минтай», – пробормотала я, спохватилась, что слово «инсталляция» не в ходу, но девчонки рядом с нами захохотали, как лошади, и пошло состязание в остроумии.