Потому дети и не рассказывают об этих правилах. Не потому, что хотят сделать назло и повредничать, а для того, чтоб уберечь свое право быть ребенком. Падать и набивать шишки, верить в Деда Мороза и в то, что вместо пола — лава.

И самое лучшее, что может сделать взрослый — отойти в сторону и смотреть, как ребенок учится жить. Обнять и прошептать на ушко: «Я — рядом. Если будет страшно, зови».

И тогда детские правила не завянут под пристальным взглядом, а расцветут и окрепнут, как корни дерева, которыми оно держит землю, хоть их никто не видит.

Меня уже почти сморило, как вдруг вспомнились слова цыганки про бабушкин альбом, где сокрыта какая-то тайна. Надо обязательно посмотреть, ведь я помню, где он лежит.

Мебель у бабушки в доме была массивная, старинная, с медными петлями. А может, латунными, или бронзовыми… В общем, красивыми, прочными, с красноватым отливом.

Я потянула дверцу шкафа, она скрипнула, открываясь. Альбомы лежали на нижней полке, я потянулась к самому большому, с серой обложкой, провела по ней, словно силясь осязанием впитать дух времени. Что я должна там увидеть такое важное? И как жаль, что время фотоальбомов ушло в прошлое, это ведь своего рода летопись.

С самой первой выцветшей фотографии смотрели молодожены: совсем молоденькая бабушка, смуглая, но светлоглазая, и дед Степан, светловолосый красавец, отдаленно напоминающий Есенина, он был старше ее лет на десять, а то и больше. Красивая пара! Бабушка рассказывала, что он был разведчиком, как Штирлиц, уходил на задания и не говорил куда, иногда по полгода его не было. Пропал он в семидесятом, папе тогда было десять лет. Ни тела, ни места исчезновения…

Вот бабушка и дед с карапузом на руках. Вот они же, но карапузу два, а потом три года. Выцветшая надпись наклонным почерком: «10 июня 1963 год»

Дальше — любительские фото: папе пять лет, он сидит на свинье задом наперед и заливается от смеха.

Стол на улице. Бабушка, дед, баба Зоя с мужем и пятеро их сыновей. А вон прабабушка еще живая, тоже смуглая. Цыгане в роду? Надо спросить у бабушки.

Я всмотрелась в прабабку: не похоже. Разве что десять поколений назад прошел мимо табор. Удачно так прошел…

Фотографии становились все четче год от года, бабушка и дед взрослели, папа рос, как и сыновья бабы Зои. Появлялись какие-то люди, дети, собаки. После семидесятого года на фотографиях была только бабушка с папой и баба Зоя со своим мужем.

Смотреть расхотелось. Потянуло отчаяньем, и я взяла другой альбом, более старый, где еще прабабушка с прадедом молодые. Насколько помню, жили они под Смоленском. Деда убили на войне, прабабушка переехала в Пензу.

Фотографии были такими старыми, желтыми, что и не разобрать, где кто. Я вычислила прабабку и прадеда по двум девочкам. У бабушки была приемная сестричка, ее родители подобрали зимой в лесу, выходили и удочерили, но она умерла от воспаления легких в восемь лет, уже после оккупации.

Выбрав самую четкую фотографию, я всмотрелась в изможденных девочек. Они были очень похожи, обе смуглые и черноволосые, но у одной глаза зеленые, у второй карие…

Мир мигнул, и я будто бы оказалась в другом месте. Мне страшно. Меня держит мама, цветная и красивая, прижимает к себе. Холодно. Мы бежим. Мама боится. Стреляют. Если догонят, нас убьют. Я еще не до конца понимаю значение слова убьют. Заполошное дыхание. Сосновые ветви. Большая поляна с кучами прелого прошлогоднего сена.

Крики и выстрелы все ближе, другие люди тоже бегут, их загоняют. Мама сует меня в траву и велит:

— Сиди тихо. Очень тихо! И не подглядывай. Я вернусь…

Снова мир мигнул, и вот я стою посреди комнаты, стиснув альбом, и вижу чужую судьбу, бабушка трясет меня, прижимает к себе. Альбом падает раскрытым. Я смотрю на фотографию, где две очень худые девочки и понимаю, что это не воспоминания мертвой девочки…

— Это ведь ты… бабушка, ты знала? Что неродная?

Бабушка качнула меня и проговорила ласково:

— Знала. У меня тоже проснулся дар в пятнадцать лет. Тогда и узнала. Был апрель, оккупация, голод. Мама ходила в соседнее село менять масло на яйца. Немцы крестьян не трогали до поры до времени, даже скотину поначалу оставили и землю дали, но половину еды, а то и больше, отбирали, и гнали работать в колхоз. Они ж не дураки, понимали, что, если всех перебьют, кто их кормить будет? Ходить было опасно, но куда деваться? Мама и пошла, услышала — пищит кто-то, как ребенок плачет. Пошла на звук и достала из стога сена меня, а поблизости нашла расстрелянных людей, цыган из табора. Недалеко оседлые жили, так их всех убили. Пожалела меня добрая женщина, взяла себе. Мне было года три, а то и меньше — как их родной дочери Валечке, так что я и не помню своих настоящих родителей. Когда Валя умерла, мама забрала меня и уехала туда, где никто эту историю не знал, и любила, как родную. Я ни о чем не догадывалась до пятнадцати лет. — Бабушка подняла с пола альбом. — Потом спрашивала, но мама все отрицала, так и унесла тайну в могилу. Сыну, Севе, я ничего не говорила, незачем ему знать. А ты и сама все поняла, как и поняла, что бывает совсем неважно, свой ребенок или чужой. Так и Мариночка для меня.

В этот раз меня не колотило, было ощущение выпотрошенности, и хотелось спать.

— А дедушка… — пролепетала я. — Кем он был на самом деле? Хотелось сказать «сотрудником ГУР», но четырнадцатилетней мне не надлежало такого знать, потому я добавила: — Разведчиком? А где он погиб? Вдруг он живой?

— В военкомате сказали «не вернулся с боевого задания», — проговорила бабушка, незаметно оттесняя меня к кровати. — Я его посмотрела… его больше не было с нами. Он умер.

— Вьетнам? — спросила я, прикинув по датам и сопоставив с военными конфликтами в других странах, где наших вроде как не было, но они там были. Поймала удивленный взгляд бабушки.

— Да, Алена, это был Вьетнам. Можно получить подтверждение, сейчас все рассекречено, но смысл? Я и так все знаю, как и то, что тела не найти, чтобы похоронить по-человечески. Спи, моя хорошая, ты устала с дороги. И не надо смотреть деда, это страшно, он очень страшно умер. Сгорел.

Не понимая как, я улеглась в кровать, зевнула. Бабушка поправила одеяло — старинное, собственноручно собранное из разноцветных лоскутков, на некоторых была ручная вышивка.

— Ба, — позвала я шепотом, — научишь меня… смотреть? А то накрывает волной и несет, когда не спрашиваешь и не хочешь, а со стороны это смотрится, как эпилепсия.

Я провела рукой по светлому лоскутку с красной вышитой жар-птицей, а ведь я ее помню, эту птицу! Мне казалось, она меня защищает от нечисти, что живет в курятнике.

— Лёся, спи, моя хорошая.

Она уселась на кровать, скрипнувшую и прогнувшуюся под ее весом и принялась гладить меня по волосам, плечам, спине и смотрела так, будто не могла насмотреться, словно кто-то меня скоро заберет.

«Нас с тобой никто не расколет. Но когда тебя обнимаю — обнимаю с такой тоскою, будто кто-то тебя отнимает» — вспомнилась строчка любимого стихотворения. Хотелось обнять бабушку, но меня сковала усталость, и я вырубилась. Днем вставала, но была, как зомби. Искупалась в летнем душе и пошла бродить по огороду, топить колорадского жука в стеклянной банке, обрывать «пасынков» у помидор, как когда-то учила бабушка. За мной по пятам топал рыжий коротконогий Тузик, которого я помнила с прошлого приезда. Пес был молчаливым, хитрым, очень умным и напоминал гибрид корги и бассета.

Закончив геноцидить полосатого оккупанта, я остановилась напротив страшного сарая, где орала курица-несушка. Надо бы войти внутрь, заглянуть в глаза своему детскому страху…

Не буду, пусть таинственное чудище Хо живет хотя бы в фантазиях, потому что какая сказка без чудища? Хо страшен тем, что непонятно, какой он, и воображаешь самое жуткое.

Потом я заглянула в свинарник, где жила свиноматка с шестью месячными поросятами, и снова вырубилась, теперь уже до утра.