У входа в институт уже ждал Дэн. Он стоял, слегка опираясь на мотоцикл, и в свете уличного фонаря казался частью какой-то другой свободной ночной жизни, пахнущей ветром и дорогой. Увидев свою звезду, он широко улыбнулся и раскинул руки для объятий, куда радостно устремилась Марина.

— А ю рэди? — спросил он, протягивая ей шлем.

Марина кивнула, надела его, поправила локон, выбившийся из-под ремешка, обернулась. О чем она попросит, было яснее ясного.

— Лёсь, слушай…

— Давай, езжай, матери ничего не скажу!

— Но она же спросит. Пусть думает, что я с вами. Нет, я приеду позже. Я свалила к Юльке, во! Она же Дэна на дух не переносит.

— Нэ для мэнэ квитоньку растили, — с жутким акцентом процитировал он украинский анекдот

— Спасибо, — прошептала она мне на ухо. — Ты лучшая. И… знаешь, без тебя сегодняшний вечер не был бы таким ярким… Спасибо!

— Без тебя он бы вообще не получился, — ответила я, улыбнувшись.

Дэн помог ей сесть, завёл мотор, и за несколько секунд они скрылись за поворотом.

Петляя между вальяжными отдыхающими, я побежала к гостиничной стоянке, обычно папа останавливался там. Да, он действительно был ждал, перекрыв выезд трем таксистам, играющим в козла на капоте «Волги».

— Готова? — спросил папа, открывая мне дверцу. — Марина с Дэном укатила?

Я кивнула и села на переднее сиденье:

— Мы ничего не знаем, Марину не видели. Ее съели волки, а потом растерзали поклонники.

Папа улыбнулся, и на щеках прорезалась сеточка морщин.

— Ну что, звезда, какой дорогой поедем? По длинной, чтобы полюбоваться ночным городом, или по короткой, чтобы скорее попасть домой?

Я улыбнулась:

— Давай по длинной. С тобой — хоть на край света.

Папа уже собрался повернуть ключи зажигания, как я вспомнила:

— Цветы! Пап, я букеты забыла. Жарко, завянут ведь. Я сбегаю, заберу?

Папа закатил глаза и выдохнул:

— Ну, Маша-растеряша. Беги конечно. Только мигом. Здесь стоять нельзя, меня таксисты побьют, я им мешаю.

Я рванула в институтский двор, потянула на себя тяжелую деревянную дверь, которая помнила если не царя, то немцев — точно, вспорхнула по лестнице на второй этаж. Как же здорово быть молодой!

Здесь коридор освещался хуже, чем на первом этаже. Лампы горели через одну, и свет падал на пол жёлтыми пятнами, разделенными тенями. Я остановилась перед приоткрытой дверью хорового класса, собралась войти, но меня остановила возня в зале.

За дверью молчали, лишь изредка поскрипывали стулья, звенела ложка в чашке, доносились легкие шаги. А потом тихонько, как заговорщики, заговорили мужчина и женщина. Я узнала мамин голос и замерла, как партизан в засаде. Мама будто нарочно искажала голос, делала его низким. Кто с ней говорил, я не могла понять, одно ясно: где-то я точно слышала этого человека раньше.

Я прилипла к стене у двери. Ждать. Не входить, хоть и распирает любопытство

За приоткрытой дверью горела единственная желтая лампа, ее света не хватало на огромный зал, но было достаточно, чтобы разглядеть два тени на полу. Когда я немного сдвинулась в тень между освещенными участками коридора, мне открылась часть зала, где разворачивалось действие. Не знаю, зачем я затаилась и подглядывала — люди просто убирали зал, что такого? Что я собралась увидеть?

Мама стояла у рояля, чуть ссутулившись и наклонив голову, она смотрела на сидящего напротив собеседника так, как никогда не смотрела на отца. А он… это был Константин Леонидович. Муж ректора нашего института, Надежды Иосифовны, лучшей маминой подруги.

Он встал, возвысившись на целую голову, подошел к ней вплотную и коснулся губами ее макушки. Меня передернуло. Этот жест не случаен, он привычен матери!

Ох ничего себе девки пляшут, у мамы любовник! Почему-то в детстве казалась недопустимой мысль, что родители занимаются таким непотребством.

— Ты уверена, что никто не догадывается? — вкрадчиво прошептал он. — Это пахнет большими неприятностями. Надька… не столько Надька, сколько ее старик нас по стенке размажет!

Кровь запульсировала в висках, заглушая их шепот, казалось, уши повернулись к источнику звука, как локаторы.

Мама чуть усмехнулась:

— Догадываться — не значит знать, а знать некому. Надюша слишком занята институтом, чтобы замечать что-то ещё. Да и зачем ей? У неё всё под контролем и все схвачено. Любимый муж, дом, дети.

Он провёл рукой по волосам, сбрасывая с себя невидимую тяжесть.

— Если все вскроется… Ты понимаешь, что это будет конец? Для тебя. Для меня. Для всех наших планов.

Мама выпрямилась, как боец, готовый принять удар:

— Ничего не вскроется. Я умею держать лицо, ты же знаешь.

Он посмотрел на неё долго, пристально словно вчитываясь в незнакомый текст:

— А Марина… — он запнулся, с трудом проговорив имя. — Ты уверена, что она… ты ж сказала, что… что сходила в больницу?

Мама не отвела взгляда.

— Уверена. А ты посчитай дни от зачатия до… и поймешь, что твоя. Ты видел её глаза, стать, руки, волосы? Это твоя кровь. От Севы не могла родится такая девушка. От осинки не родятся апельсинки.

У меня внутри всё оборвалось. Я вцепилась в дверной косяк, чувствуя, как дерево врезается в кожу, как холод ползёт от кончиков пальцев вверх, к горлу, сжимает его, не давая дышать. Боже мой! Правда накрыла меня и размазала по реальности тонким слоем.

Мерзость! Всю жизнь жить во лжи! А папа? Он же и правда ни о чем не догадывался! Все мгновенно встало на свои места. Теперь понятно, отчего такое разделение. Все мамины взгляды, все эти «ты должна быть лучше», бесконечные репетиции, где Марина всегда была в центре, а я… я была просто фоном. Нелюбимой.

Ненужной.

Чужой.

Потому что я — дочь постылого мужа. Как я старалась завоевать мамино признание, так папа — ее любовь, не понимая, что это невозможно.

Марина… Марина была дочерью великолепного Константина Леонидовича. И именно поэтому мама вкладывала в неё силы, время, амбиции. Она — плод ее любви. А я — подачка отцу за то, что терпел ложь. Стало невероятно обидно не за себя, а за отца. Все-таки при рождении ребенка нужно делать тест ДНК сразу в роддоме. Мужчины имеют право знать, чьих детей воспитывают.

Константин Леонидович медленно опустился на край банкетки, будто ноги перестали его держать:

— Я столько лет смотрел на неё и не позволял себе думать об этом. А теперь… теперь это звучит как приговор.

Не позволял он себе думать, ага. Невыгодно было представлять! Раз заговорили про больницу, он в курсе, что была беременность, но от предполагаемой даты зачатия отсчитать время до рождения ребенка — это ж кошмар как сложно! Просто невозможно!

Козел. Падаль! Судя по всему, Надежда Иосифовна взяла молодого мужа-красавца в семью, а семья у нее авторитетная и состоятельная. Отсюда и должность, и бриллианты, и ездят они на «Сабурбане». А молодой красавец осеменяет все, до чего дотягивается. Бедная тетка. Бедный папа!

— Это не приговор, — припечатала мама. — Марина — наш шанс. Её талант, её имя помогут мне занять место декана. И Марина будет тем самым аргументом, который никто не сможет оспорить: лучшая ученица, лучшая школа. А кто преподаватель? Правильно! Надя поддержит мою кандидатуру, ты ж знаешь. Сева давно не тянет, небольшой скандал, и его выпрут отсюда под зад коленом.

Я тысячу раз слышала, что в дно стучат, и вот наступил тот самый момент. Она собирается подсидеть собственного мужа⁈ Вот что случилось в той реальности — она его подставила и загнала в петлю. Тварь, какая же тварь!

Константин задумчиво проговорил:

— Ты всё просчитала. Опасная женщина.

— Я просчитала всё, что можно просчитать, — без доли оправдания ответила мать. — А чувства… чувства я держу отдельно. Они делу не мешают.

Он горько усмехнулся:

— Иногда мне кажется, у тебя их нет вообще… Хотя нет. Музыку ты чувствуешь великолепно.