Более‑менее очистившись, мы пошли на конечную. Таня аж скулила, но не чесалась, терпела. Ей от дерева больше досталось, когда она по нему карабкалась.

У старушки с козами, проходящей мимо, мы узнали, что сейчас семнадцать ноль‑ноль. Успеваю. Не то чтобы я собиралась блюсти мамины тупые запреты, просто не хотелось воевать. Я откладывала боевые действия на более поздний срок, когда союзник в виде папы окончательно созреет.

Попытаюсь уговорить его съехать на съемную квартиру. Мамина досталась ей в наследство, ни папа, ни мы не имеем на нее право. Выгнать она меня не может, но жить в такой атмосфере – себе дороже.

Мы приехали на конечную, туда же, где и садились. Оттащили добычу к Тане домой и условились встретиться в полдень. Желательно бы пораньше, но у матери могли быть на меня планы, как и сегодня. Если получится пораньше – замечательно.

Порог квартиры я переступила в полшестого и сразу же юркнула в ванную, отмыться и расчесаться, пока была вода. Руки были синими от инжира, плечи располосованными сухими ветками, и я долго терла их, а потом плюнула. Не буду. Пусть мать бухтит, если ей так хочется.

На кухне папа разобрал светильник, который перестал включаться, пытался починить. Мать сидела в спальне, а из комнаты Марины доносилась музыка, какую я не слышала раньше.

Насколько я могла судить, это был спид‑метал со скрипкой, музыка то замедлялась, то летела, мужчина и женщина то пели дуэтом, то каждый исполнял свою партию. Бархатный глубокий баритон парня отлично оттенялся звонким женским вокалом. Это было очень мелодично и красиво, я аж заслушалась, пытаясь найти аналоги среди известных групп. Найтвиш? Нет, там больше оперности. Скорпы? Тоже нет. Эта музыка глубже, что ли. Вспомнилась единственная более‑менее похожая песня, исполняемая Тарьей Турунен и Мартином Кесици, «Leaving You For Me».

– Брызги заката на милом лице, достойная плата за право узнать, что же будет в конце, – пел дуэт.

Постучавшись, я подождала, когда Марина откроет, и проскользнула в комнату. Сестра пожаловалась:

– Прикинь, мать ломилась, грозила снести щеколду.

– Совсем с катушек слетела. Крутая песня, – оценила я. – Даже мне нравится.

– Она всегда тебе нравилась, – сказала Марина, я собралась спросить, кто поет, потому что убей не помню, как в дверь постучали.

– Девочки, – позвал папа, – идемте ужинать, я пельмешек сварил.

Мать с удовольствием к нам присоединилась, была довольной и благостной, а я думала о завтрашнем дне и трепетала, потому что рынок – это позорное, низкое занятие для плебеев. Но куда деваться, когда кушать хочется?

Утро снова началось со стука в дверь и маминого приглашения заниматься.

Конечно же, позавтракать нам не нужно. Марина снова отсыпалась после ночного рандеву, а мне деваться было некуда. Ну что ж, время удивлять.

Мама уже ждала меня возле инструмента, восседая на стуле.

Умывшись, я подошла, подвинула банкетку и села за пианино, разминая пальцы. Мама протянула мне ноты, я посмотрела и усмехнулась про себя. Она не оставила идеи послушать Рахманинова в моем исполнении. Или хочет сравнить мое исполнение с игрой Марины?

Я взяла сборник, поставила перед собой, просмотрела нотный текст. Вот что я научилась делать в совершенстве – читать с листа. Это произведение я уже играла, но давно, надо вспомнить.

Сначала руки вспоминали, аккуратно прощупывали ткань произведения, приглаживали ее, примеряли на себя. А потом я начала раскрываться и поняла, что этот этюд – как раз про меня‑новую. Это ж настоящая музыкальная буря! Такая же, как та, что с каждым днем усиливается в моей душе. То накаты шторма, то передышка, во время которой трепетная мелодия изливает всю нежность и боль.

Что мне далось сложно, так это мощные октавы и аккорды внизу. С моим весом в пятьдесят килограммов сложно выжать из инструмента нужное звучание, но я смогла.

Мама аж со стула вскочила и уставилась на меня, словно я экзорцист, желающий изгнать из нее демона. Почему‑то мне показалось, что она мечтает, чтобы я скорее закончила. С каждой музыкальной фразой ей становилось все невыносимее признавать мой талант и свое поражение.

Скачки и пассажи мне тоже покорились, хотя мать ждала моей ошибки. Это было очень заметно. И педаль, все прозвучало, как нужно.

Мать сдалась. Она снова села на стул и замерла, дожидаясь, когда я закончу. Я сыграла финальную фразу и отодвинулась от инструмента. Да, признаюсь, я устала. Это произведение потребовало большой физической нагрузки, зато каков результат!

Мать была раздавлена. Ирония судьбы – она терзала меня этим всю жизнь, а сейчас ее убивает результат. Потому что я больше не серость и бездарность, и она не может этого не признать.

– Я могу идти? – спросила я, закрывая крышку пианино.

Мама смотрела в пол, прикусив губу. Она кивнула и, как только я встала, села на мое место, снова подняла крышку и начала играть, словно проверяя, кто талантливее, она или я.

Я улыбнулась ей в спину.

– Ма, я забыла спросить. Можно мне к Тане?

Мать, не прекращая играть, отрешенно сказала.

– Ступай. Только Марину позови.

Пока мать не передумала, я рванула вниз по лестнице и поспешила убраться из зоны поражения. Отбежала к соседнему дому и услышала мелодию, льющуюся из нашего распахнутого окна. Мелодия прервалась. Видимо, матери что‑то не понравилось. Донёсся Маринин возмущённый вопль, и я поняла, почему наша соседка снизу – кажется, её зовут Лена – такая припадочная. Мы же были маленькие, не играли – били по клавишам каждый день: сперва Марина, потом я.

Слушать дальше я не стала, побежала к Танюше, на ходу вспоминая, что не позавтракала. Ну и ладно. Чтобы голова не кружилась, купила у бабули кулёк жареного арахиса за пятьдесят копеек: половину съела, половину оставила подруге.

Она была дома и ждала меня.

– Проходи, – жестом Таня пригласила меня в комнату, огладила на себе сарафан, который я ей подарила, крутнулась. – Как тебе?

И я увидела в картонных, аккуратно обрезанных коробках инжир, разложенный по сортам: фиолетовый, розовый, белый. Коробок было шесть. Они стояли по три друг на дружке, примотанные скотчем; из него же Таня сделала ручки.

– Ну вообще красота, – потёрла руки я и спохватилась: – Но у нас нет весов. И пакетов нет.

– Весы у мамы есть, вот они, – она достала из рюкзака розовую сову со шкалой и стрелкой и единственной лапой‑крючком.

– А они правильно показывают? – засомневалась я.

– Да не всё ли равно? Бабки фрукты вообще пакетами продают. Пакет – пять гривен, и всё.

– Пакет, – сказала я.

– Пакеты тоже есть! – она продемонстрировала торчащие из рюкзака белые «маечки» и похвасталась: – Специально вчера на рынок бегала, купила.

– Хвалю! – сказала я. – Находчивей Мюнхгаузена нет!

– Ты тоже подвиг совершила: от матери в такую рань сбежала. Куда пойдём торговать? Давай прямо тут, в переходе, встанем, где прокурорша милостыню просит.

Я представила, как мы стоим с коробками и зазываем покупателей, и оторопь взяла. Весь мой жизненный опыт хвост поджал и заскулил: «Позор! Позор!» Меня всю жизнь воспитывали так, что торговать – это позор, всё равно что милостыню просить. «Продавщица» в устах матери имела столь же негативный оттенок, как «проститутка». Стоять за прилавком – всё равно что на дороге себя предлагать. А вдруг нас увидят одноклассники? А если вообще мама? Надо подумать, где встать так, чтобы она нас не заметила и никто ей не донёс.

Овощной рынок точно отпадает – он прямо возле дома; на «Спартаке» – тоже. Там все из института бродят. Остаётся уехать к автовокзалу или на десятый микрорайон. На десятом мало туристов. Ещё как вариант – поехать в Ливадию, на пляж. Вот там точно никто не увидит.