– Газенваген, – крикнули с галерки мужским голосом.

Взрыв хохота.

– Не кощунствуйте! – продребезжал старческий голос, и на пару минут повисла тишина.

А потом посыпались интерпретации Петросяновской шутки, как кто‑то забеременел. Ничто так не сближает народные массы, как общественный транспорт. Вот ведь были времена, когда все ездили на автобусах, потому что он был дешевле маршрутки на десяток копеек, и там действовали проездные. Нам они были без надобности, школа была в пешей доступности, и мы передали копеечку.

Автобус ехал полным практически до конечной, все время в горку, рыча и стеная, и мы будто перемещались во времени из роскошной расфуфыренной Ялты в старый поселок Сербии или Хорватии, где разномастные характерные домики из дикого камня, двухэтажные с высокими цоколями и маленькие, с узкими окнами, вросшие в землю, с замшелыми черепичными крышами. Их не строили по проектам, а слепили из того, что было под ногами, вместо раствора – глина, полы в основном дощатые. Штукатурка из глины кое‑где отваливалась, обнажая неотесанные камни разной формы, а в трещинах селились цветы и крошечные деревца инжира.

Таня по‑своему оценила средиземноморский колорит поселочка:

– Господи, нищета какая, ты посмотри, все разваливается.

– А мне нравится, – сказала я, положила руку на камни подпорной стены. – Какая же она старая! Представляешь, сколько она всего помнит?

Над поселком нависали скалы горной гряды, кое‑где поросшие лесом, а справа Васильевку от Массандры отсекал глубокий овраг.

– Гля – козы! Прикинь, реальные козы! – воскликнула Танюша.

По крутой улочке вверх под предводительством мохнатого серого козла бежали четыре козочки. Распластавшийся поперек дороги рыжий кот нехотя ушел с дороги.

Какое место интересное! Я была тут единожды с Андреем, и все, что запомнила, как он оборвал ничейный инжир. Надо каждый день открывать для себя новые места, делать что‑то новое.

За три недели новой жизни я получила впечатлений больше, чем за всю жизнь, и это только начало!

Инжир тут рос повсюду, как сорняк: в небольших огородах, на крышах и подпорных стенах, вдоль обочины. Встречались как кустики с меня ростом, так и высоченные деревья. Инжир у нас растет трех видов: фиолетовый, отдыхающие его любят больше всего, розовый – самый живучий, вон он повсюду, и белый медовый, мой любимый.

– Надеваем доспехи, и в бой, – проговорила я, облачаясь в рваную Танину рубаху и повязывая косынку. Таня сделала так же.

Инжир, как персики и кизил, мстит тем, кто собирает плоды, сок попадают на кожу, и она потом дико чешется.

Облачившись, мы окружили одиноко стоящий куст. Тут явно резвились не мы одни, ветки были сломаны, и ни одного спелого плода на глаза не попалось. Потому приходилось аккуратно раздвигать ветки и пробираться в самую глубь, чтоб насобирать хоть что‑то.

– С огромного куста пригоршня, – пожаловалась Таня и показала пустое ведро.

У меня было ровно столько же, и мой такой красивый бизнес‑план дал трещину.

– Ищем дальше, – сказала я.

Мы двинулись по широкой улице. Дома тут лепились к скале, а ниже начинались огороды, и инжир пер из‑за заборов и прямо нападал на нас. Там десять плодов, тут пятнадцать. Нам повезло, и мы напали на фиолетовый куст.

– Блин, ты посмотри, сколько пропало, – сокрушалась Таня, собирая увяленные плоды с пола. – Варенье дома сварю. Вот зачем гноить инжир? Обидно, кто‑то за него сумасшедшие деньги платит, а он, вон, гниет, осы его жрут.

Этим фиолетовым мы наполнили полведра, увидели алкашей‑хозяев, вышедших во двор, и ретировались. Опять начались мытарства с обдиранием по пять штук. Одну улицу мы прошли, поднялись выше, еще выше, поднялись на самый верх, откуда открывался шикарный вид на город и морской залив.

– Ты знаешь, что Лукоморье – это залив моря? – задумчиво проговорила я.

– Уже знаю, – сказала Таня. Посмотрела на меня так, словно в душу взглядом пролезть пыталась. – Ты стала другая. Ну, вроде та же, но умнее и наглее. Я бы на твоем месте в церковь сходила. Мама говорила, может что‑то подселиться во время утопления.

– Что же? – спросила я.

– Зловредная сущность. Бесы.

– Ох, Танюша, бесов во мне точно нет, можешь быть спокойна. Просто в голове будто кнопку нажали, будто плотину снесло, которую мать строила, как бобер.

Дорога, которая тянулась вдоль страх домов‑мазанок, растеряла асфальт, и вот уже раздолбанная грунтовка тянется вдоль пролесков, полян и накренившихся заборов, а вдалеке машет фиговыми листьями инжир.

– Дачи, – сказала я мечтательно. – Там много брошенных участков.

– И собак, – брякнула Танюша. – Ссык‑ссык. Вдруг прогонят?

– Прогонят – уйдем, от собак на дерево залезем.

– Ой, ссык‑ссык, – повторила она.

– И мне, но не сдаваться же. Тут, вон, хозяйский инжир гниет, а бесхозный и подавно.

Мы ступили на грунтовку, как на заминированную территорию. Пошли на цыпочках, потом смелее и смелее. Тут буйствовала зелень, вишни, абрикосы и инжир. Заборы и ветхие калиточки оплетал ломонос и еще зеленая ежевика. Некоторые участки были ухоженными, но не имели заборов, туда мы не шли. Нас интересовали брошенки, куда мы продирались сквозь заросли колючек, цепляя репьи, как бездомные псы, и расцарапывая руки и ноги.

Зато результат превзошел ожидания. Деревья инжира были нетронутыми, и мы набивали ведра, пообещав себе рассортировать плоды дома. Видя порченый инжир, Таня охала и причитала. Вскоре ведра мы наполнили. Собрались уходить, и тут я заметила ЕГО.

Высокое дерево с белым крупным медовым инжиром!

Я подошла поближе, погладила гладкий ствол. Залезть по такому нереально, по крайней мере, мне. И опять жизнь ткнула меня носом в факт, что я слаба и беспомощна. Все, пойду в спортзал, на аэробику, куда‑нибудь, потому что это не дело. «На бокс», – прошелестел внутренний голос. Нет, это вряд ли, мне сложно поднимать руку на человека.

Таня ходила и, запрокинув голову, смотрела на спелые манящие плоды, как лиса на сыр в известной басне.

Как я, она погладила ствол, почесала затылок и выдала:

– Ну не‑е‑ет! Я не сдамся без боя!

С этими словами она обняла ствол руками и ногами, и смешно извиваясь поползла вверх, как по столбу на масленичных забавах. Она скатывалась вниз, но тут же лезла снова, извергая ругательства. Я решила ей помочь и подтолкнула снизу.

– Упрись ногами и толкайся. Мне в плечо, ну?

Таня встала мне на спину, достала до ветки и оттолкнулась, подтягиваясь. Есть! Она издала победный вопль и собралась обдирать плоды, а вот куда их складывать? Я пробежалась по участку и нашла ржавую банку из‑под краски. Таня же сняла рубашку, сделала из нее подобие сумки и начала складывать инжир в нее. Когда оборвала все, до чего смогла дотянуться, Таня отломила сухую ветку, привязала к ней рубашку с инжиром и аккуратно спустила мне. Я тотчас принялась выкладывать его в банку.

После съехала по стволу, как охотница за приведениями в мультике.

Мы бережно переложили инжир в банку.

– Домой? – задумчиво проговорила Таня, щурясь на солнце, подкрадывающееся к горам. – Который час?

– Часы сломались, – пожала плечами я, и тут до меня дошло, что сейчас хорошо если четыре вечера, дома надо быть в шесть.

– Мы не успеем сегодня ничего продать, – констатировала факт Таня.

Мой бизнес‑план дал вторую трещину. Я думала, что мы быстро управимся, а на сбор уходит целый день, мы все в репьях, колючках и чешемся. Так что день на добычу, день на торговлю.

– Посмотри, какие мы красотки, – сказала я, доставая из волос колючку. – Давай поедем домой, выложим инжир в ящик, чтобы не помялся, и завтра в обед пойдем торговать.

– Разумно, – вздохнула Таня.

Вдалеке загудел автобус, рык мотора все отдалялся.

– Уехал, – с досадой сказала Таня. – А следующий через полчаса.

Мы вышли к поселку, я села на нагретый солнцем камень и принялась обдирать репья, периодически почесываясь. Чесались руки, шея, спина. Таня так вообще крутилась волчком. Вот тебе и легкие деньги!