В комнате я разобрала сумку, еще раз пересмотрела фотографии, привезенные от бабушки, и спрятала их в дневник от мамы подальше. Нашла свой небольшой школьный рюкзак и собрала туда самое необходимое для завтрашней поездки. Чуть не забыла! Карты! Я вытащила их из бокового кармана дорожной сумки и положила на самый низ рюкзака, под вещи.

Кровать Марины по‑прежнему пустовала, а я так хотела попросить у нее в поездку надеть нормальную вещь. Покопавшись в шкафу и выбрав, на мой взгляд, самое современное платье, я повесила его на спинку стула, выключила свет и легла. Сон не приходил, как и Марина. Меня все еще качало, стоило закрыть глаза, вдаль тянулась дорожная полоса, вся в выбоинах, и серые столбы, веки слипались, но сон не шел, мысли жужжали, как комары, и жалили, как оводы.

Еще и во дворе собралась компания подростков, врубила музыку на весь район. Припадошная соседка визжала с балкона, к ней присоединилась бабуля с первого этажа. Зазвенело разбитое стекло. Завыла сирена, и воцарилась тишина.

Наконец меня сморило.

Во сне я была на похоронах. В середине концертного зала, утопая в цветах, стоял гроб, обитый белым атласом. Я подошла к нему с букетом лилий и уже собралась положить цветы к ногам покойника, как вдруг увидела, кого хоронят. На кружевной подушке, молодая и красивая, в белом свадебном платье лежала мать. Я застыла у гроба, не решаясь подойти ближе. Как в «Вие», она открыла глаза, села и, заливисто хохоча, указала на меня пальцем:

– Смотрите все! Это она меня убила!

Я уронила букет и осмотрелась в поисках знакомых лиц, но всех гостей я видел впервые. И тут как по команде все зрители встали и зааплодировали. Шум оваций нарастал, грохотал, как поезд, несущийся на меня с горы…

Вскочив в холодном поту, я села на край кровати, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Это не видение, а просто кошмар, спровоцированный скандалом с матерью, смертью папиного друга и открывшейся правдой о моем рождении. Надо успокоиться и собираться туда не знаю куда, поговорить с тем, не знаю с кем.

Авантюра? Да, даже для меня‑взрослой, а обо мне‑девочке и говорить нечего. Подвиг, не иначе. Но теперь‑то чего мне бояться? Ну, поеду, даже если съезжу зря, ничего страшного. Зато не буду себя съедать за то, что не попыталась что‑нибудь сделать.

Как же хотелось, чтобы все это оказалось не напрасным, и вся страна не сидела с замирающим сердцем под экранами телевизоров в ожидании новостей.

Марина ночевать так и не пришла, ее кровать не расстелена. Где ж она пропала? Или, пока нас не было, мать её так достала, что она решила сбежать из дома? На часах шесть утра, мы встречаемся в восемь, еще рано, но лучше я подожду на вокзале, чем столкнусь с виновницей моего ночного кошмара.

Я прямо с рюкзаком тихонько пробралась в ванную, умылась, освежилась, почистила зубы и поспешила на улицу и обомлела, будто бы снова оказавшись в деревне. Город медленно просыпался, умывался утренней росой и свежестью, слушал птичье многоголосье; фальшивой нотой прозвучал далекий стон одинокого троллейбуса, рокот мотора проезжающего автомобиля.

Если выйти со двора, открывался вид на дорогу к рынку, куда потихоньку стягивались бабули‑торговки, грохоча сумками‑кравчучками с зеленью, помидорами, огурцами и прочим добром, выращенным на огороде.

Идти на вокзал не хотелось, и я по Киевской спустилась к набережной, впитывая звуки и запахи: хвоя, розы, выброшенные на берег водоросли, морская соль. Над пальмами одиноко возвышался вождь мирового пролетариата, с укоризной глядя на цветные карусели возле «Макдональдса». «Потомки, – читалось на его лице, – как вы могли такое допустить?»

Нашему Ленину ничего не угрожало, в то время как по всей Украине, да и в России начался их массовый снос. Будто бы, перечеркнув прошлое, можно исправить будущее…

Или можно? Но у меня‑то прошлое никто не забирал, я его помню, считаюсь с ним, не отрекаюсь от него, просто так получилось, что оно – черновик, который я никому не покажу. Вспомнилась бабка с сигаретами. Интересно, на посту ли она? Эта торговка была для меня такой же вечной, как Ленин.

Как ни удивительно, да. Бабка уже притащила свою тележку и располагалась, а возле нее покачивался бомж. Вспомнилась байка, что пару лет назад симферопольская бандитская группировка, встречая кого‑то там в Ялте, очистила ее от бомжей. Их собрали на катер и утопили с камнями на шеях, с тех пор в городе чисто. Я сколько помню город, столько помню бомжей, им тут вольготно: климат мягкий, в сезон есть чем поживиться на помойках, полно подземных переходов.

Неторопливо я побрела по Московской к вокзалу, прикидывая, сколько чего можно купить на двадцать гривен. Это ж четверть зарплаты.

На автовокзале уже кипела жизнь. Уезжающие тащили огромные чемоданы, набитые сувенирами, местным вином, ракушками и магнитиками. Бомбилы поджидали автобусы со свежими клиентами. Терпеть их не могу, в большей массе жадный нечистоплотный люд, норовящий туристов провезти самым длинным маршрутом, либо же – два раза прокатить по одной улице как по новой. Ставка у них фиксированная, но, если слышат гостей из России, она удваивается или утраивается.

Я пошла в круглосуточную кассу, выстояла очередь и купила два билета на восемь тридцать. Таня любила опаздывать, поэтому, чтобы не терять время, я приобрела их заранее и с запасом. У меня осталось ещё двенадцать гривен, можно ни в чём себе не отказывать.

На улице я села на лавочку у входа в автовокзал, лицом к горам. Какие же они прекрасные! Золотистые в лучах утреннего солнца, они высились над крошечными частными домиками, виднеющимися на склоне. Одинокое облако спустилось на вершину и застыло, словно белая мохнатая шапка.

Через полчаса из‑за угла автовокзала появилась Таня, завертела головой в поисках меня. Я ринулась навстречу, показывая билеты, хотела сказать, что вот они, и не надо стоять в очереди, но заметила, что у нее красные глаза.

– Привет. Ты что, всю ночь не спала?

– Хай! Ой, да какой там спать! – махнула рукой она. – Я всю ночь маму убалтывала, чтобы она меня отпустила. Оказывается, она с бабушкой в контрах.

Я даже не удивилась. Неужели есть где‑то свекрови, ладящие со своими невестками? Но уточнить детали все же захотелось.

– А что случилось? Ты вроде никогда мне об этом не говорила.

Таня отмахнулась.

– Да я и сама не в курсе была. Оказывается, когда папа заболел, мама просила ее продать дом, а она отказалась. Потому что у неё ещё дочка есть, тётя моя. Ну, короче, я в их дела лезть не буду, но это чуть не сорвало наши планы.

Я вздохнула.

– Да, неприятно. Ну, бабушка для тебя останется бабушкой в любом случае. Вот как раз приедешь и сама узнаешь, что там и как.

– Что у нас с планами? Все так же: сперва заглянем к бабушке, потом поедем в училище, где учился Эдик? Я вот подумала… а нас туда пустят? И живо ли оно вообще?

– Я одна поеду, – сказала я. – Ты общайся с бабушкой.

– А не заблудишься? Город‑то большой, он делится на две части бухтой, и вот училище Эдика как раз на другой стороне, Северной. Туда надо плыть на катере, а на катер ехать с вокзала. Бабушка прям по пути живет, от нее тоже ходит катер, и еще автобус пляжный, там у них на Северной крутой песчаный пляж, Учкуевка. Как быстрее будет, так и поедешь.

– Согласна, но только если это меня не задержит.

– Значит, в Инкерман! Там винзавод есть в каменоломнях, а рядом квартиры давали в трехэтажном доме, и вот директор завода провел себе шланг прямо в дом! Говорят, потом он ту квартиру в три цены продал!

Я представила, к чему он мог бы подключиться. К винопроводу разве что, в других емкостях потеря жидкости была бы заметной, но черпать из винопровода вино можно, только когда идет перегонка, в остальное время там вода. Но портить забавную байку занудством я не стала.

Диспетчер объявил посадку на наш рейс.