Входить мне категорически не хотелось. Из головы не выходил наш с матерью утренний разговор и видение, которым мне ответили на вопрос, за что она меня ненавидит. Я не знала ни как мне себя с ней вести, ни как поведёт себя она. Детские обиды теперь боролись с пониманием природы её нелюбви. Одна часть души твердила, что нет оправдания ненависти к собственному ребёнку, а вторая – о том, что невозможно полюбить то, чего ты не хочешь и не ждёшь. Но ведь бывает, что люди принимают свою половинку вообще с чужим ребёнком, и это не мешает его если не полюбить, то относиться с уважением и не гнобить за всё подряд.

Так, стоп! Чувство вины я испытывать отказываюсь, еще чего не хватало. Я есть, это данность, и исчезать не собираюсь. Мало того, только сейчас я поняла, как же это здорово – жить.

Я аккуратно открыла дверь. Не заметив в коридоре папиной обуви, поняла, что он ещё не вернулся. В квартире было непривычно тихо, а в воздухе витало то самое напряжение, какое бывает после ссоры или неприятного разговора, когда очень хочется разрядить обстановку, заговорить первой, попросить прощения или свести всё к шутке. Теперь точно не получится.

Судя по всему, Марины тоже не было: Марина – это музыка: есть музыка, значит, сестра дома, нет музыки – она ушла или спит. Сейчас в нашей комнате царила тишина. Скинув босоножки, я прихватила и свою сумку, что стояла, где я ее оставила, и цыпочках направилась к себе. Чуть‑чуть не успела и прямо перед дверью столкнулась с мамой. Я ждала от неё недовольства, порции ругани и выяснения отношений, но ошиблась. Она лишь уколола меня взглядом и удалилась на кухню. Мне показалось, или её глаза заплаканы?

После жуткого видения с беременностью я узнала, что мать у меня не бессердечно‑железная, а вполне способна разрыдаться.

Мои догадки подтвердились – Марины дома не было. А мне так не хотелось быть одной! Скорее бы она пришла, или папа вернулся. Только б не оставаться с мамой один на один. Ещё я боялась видений, которые обычно кошмарные. Во‑первых, неприятно снова погружаться в кошмар, откуда пытаешься вылезти, во‑вторых, они приходили не ко мне, а за мной, я не понимала, как с ними справляться и что потом делать со всем этим пониманием.

Оставив сумки возле входа, я рухнула в кровать. Очень хотелось спать, но я крепилась. Ещё рано, надо дождаться хотя бы девяти вечера. И папу, за него я переживала так, словно он не отец, а мой младший брат. Из головы не уходила погибающая яблоня, а папа приближается к опасному возрасту, когда мужчина может на ровном месте взять и умереть. А ещё нужно собрать сумку в поездку… Да что там собирать, когда мы утром туда, а вечером обратно.

Пытаясь ни о чём не думать, я провалялась целый час, пока в дверь не позвонили. В коридоре послышались шаги – мама вышла открыть дверь. Щёлкнул замок, я услышала папин голос:

– Привет, Аллуся. Как ты тут? Я так соскучился.

Наверное, сейчас он собрался её поцеловать, а она, как обычно, отстранилась.

– Здравствуй, – её голос прозвучал холодно, с нотками недовольства. – Я так поняла, ключи ты отдал Алене? Почему вы раньше вернулись?

Мне стало больно за папу. Она с ним говорила так, словно ему должно стать стыдно за то, что мы раньше вернулись. Зачем он это терпит? Или просто не хочет замечать её отношения?

– Ты разве не знаешь? – удивился отец. – Николай Михайлович умер, я приехал на похороны, но ими было некому заниматься, и перенесли на завтра.

Они прошли на кухню, голоса зазвучали глуше. Я навострила уши, но папино бормотание не разобрала.

– Сева, ты отлично знаешь, я не могу терпеть эти мероприятия. Я после них больная неделю хожу, – чуть повысила голос мать.

– Алла, ты серьезно сейчас? Не поверю, что не слышала о его смерти, весь город гудит! Наряду ППС, который там дежурил и не оказал помощь, выговор выписали.

Теперь я не услышала, что ответила мать.

– Мы столько лет работали с ним бок, – возмущался отец, – он столько для нас сделал, а ты не придёшь даже проститься? Не собралась приходить? Иногда мне кажется, у тебя нет сердца.

Что я слышу? Видно, поездка в деревню и правда пошла папе на пользу, раз он так с ней разговаривает.

Зачем мучить человека, делить с ним кров и постель, когда он так раздражает? Разве не проще отпустить, жить счастливо и дать шанс и ему найти свое счастье?

– Сева, сбавь обороты! Это что за тон? В вас там что бесы вселились, в этом колхозе? Одна пришла, нервы мне сделала, второй только на порог – сразу с претензиями! Там бы и оставались. – Дверь на кухню хлопнула с такой силой, что у меня в комнате задребезжали стекла.

Соседка‑неврастеничка снизу заколотила по батареям, а потом – шваброй в потолок. Все в нашей квартире затихли, а она все стучала и стучала.

Положительную динамику в поведении отца нужно было закрепить, и я прошмыгнула на кухню. Папа сидел за столом, сжав виски, лицо у него было таким, словно в мыслях, как и у меня, когда я стояла у двери, шла борьба. Увидев меня, он попытался натянуть маску благодушия, получилось не очень. Я обняла его за плечи и прижалась головой к спине.

– Не расстраивайся. Я с тобой.

Он поднял на меня усталый взгляд и сказал:

– Знаешь, я первый раз пожалел, что вернулся домой. Насколько мне легко дышалось в Лунино, настолько же сейчас не хватает воздуха здесь. Я задыхаюсь, мне тесно в собственном доме. И я не могу понять, откуда это ощущение.

– Нормальное ощущение, – объяснила я. – Мы глотнули свободы, а теперь надо обратно в загон, к надсмотрщику с плетью…

Прочитав негодование на лице отца, я прикусила язык.

Может мама, права, и бабушка нашаманила и освободила папу от его больной зависимости? Нет! Проще всего, когда человек начинает творить странное, списать все на ведьм и колдовство. В папином случае причина в другом. Именно поэтому домашние тираны, загоняющие жертв под плинтус, в первую очередь отсекают родственные связи – чтобы некому было прийти на помощь, показать нормальное отношение, открыть глаза. Когда много лет живешь возле свинарника, принюхиваешься, но стоит пожить в нормальном месте и, когда возвращаешься, возникает вопрос, а почему я здесь?

Папа собственными руками всю жизнь строил этот загон, а если быть точнее, копал себя яму, думая, что это не могила, а фундамент дома.

Хотелось продолжить открывать ему глаза, но я чувствовала, что рано, он не готов, это будет не открыванием глаз, а раздиранием век.

– Папуль, давай чай заварю? – предложила я. – Бабушка тут трав передала, мята, вон, напряжение снимает. Завтра сложный день, сходи в душ, а я пока всё приготовлю. Выпьем и ляжем спать.

Папа кивнул, но вместо ванны сначала пошёл покурить на балкон, наплевав на запреты матери. Он не перестаёт меня сегодня радовать. Кстати, я ж хотела попросить у него денег.

Дождавшись его, я сделала глазки, как у кота из Шрека, и тихонько спросила:

– Пап, не мог бы ты мне дать немного копеечек? Мне так хочется съездить завтра в Севастополь с Таней, она бабушку хочет проведать и меня зовёт.

Папа был в таком состоянии, что, имей он возможность, отдал бы и миллион. Он молча достал бумажник и протянул две десятигривенные купюры.

– Солнце, больше не могу, всё на похороны потратил.

Я чмокнула его в щеку.

– Спасибо огромное, папочка. Больше и не надо.

– Маме скажешь, что я уехала? А то мы в ссоре, и я ее боюсь.

– Скажу, – кивнул он.

Он поставил чайник на плиту, чтобы помыться горячей водой, снял его с огня и удалился, а я осталась на кухне. Мать не заходила, Марина не возвращалась. Я достала с полки печенье, из сумки – банку варенья, заварила чай и разлила по чашкам. Кухню наполнил мятный аромат, и он успокаивал. Только сейчас заметила, что ароматы могут успокаивать.

Папа вышел из душа посвежевший, мы ещё немного посидели, попили чай и повспоминали о своих приключениях в Лунино. Бабушка была права – мята приглушает эмоции. Папа ещё раз покурил и ушёл спать на диван в гостиной. Я вымыла посуду и тоже удалилась, чтобы не раздражать мать.