Взгляд скользнул по стенам. Над столом висел календарь. Год я узнала из газеты — 2000, миллениум. Дата — что-то между четвертым и девятым июля. Это сколько же дней до концерта, которым мать все кишки вымотала? Я ведь не помню, что играла! День концерта помню, это пятница, дату — смутно, то есть либо эта пятница, либо следующая. Нужно выяснить, какой точно сегодня день. Будет очень мило, если я начну забываться после утопления. Первый шаг в больницу, а она в мои планы не входила.

Вспомнились книжки про попаданцев, которые я иногда почитывала. Попал инженер к Ивану Грозному и давай самолеты кропать. Попал вэдэвэшник в 1917 год — спас царскую семью. Да-да, теперь верю. Особенно в вэдэвэшника.

Что же делать? Как выяснить детали? Благо, что мать не лезла в душу, и сокровенным я с ней не делилась, а то получился бы конфуз.

И тут меня осенило! Таня! Моя подруга детства. Она единственная не считала меня белой вороной. Нет, не так. Она такая же, как и я, и тоже думала, что белой быть неплохо. Мы дружили с садика до последних дней взрослой жизни, правда, последние три года, когда мы с Андреем переехали на Кипр, — уже на расстоянии.

Решено. Иду в гости!

Подойдя к зеркалу, я еще раз внимательно осмотрела девочку, которой давно не стало. Но вот же она! В широко распахнутых зеленых глазах решимость — хорошо, но надо ее убавить. Больше скромности, глазки в пол… Хорошо, но мерзко. Ничего, это временно.

Все-таки какие у меня красивые глаза! Яркие, с буроватым ободком и темно-желтыми точками, как августовский лес. Тонкий нос с аристократичной горбинкой, четко очерченные маленькие губки бантиком. Я бы сказала, иконописное лицо. Почему, ну почему, ну как можно было себя считать мышью, когда я такая необычная яркая девочка. А волосы, господи!

Я расплела косу, крутнулась перед зеркалом. Цвета спелой пшеницы, мягкие, ниже ягодиц. Ну почему юность такая глупая и не видит своей красоты? Почему цветок стремится скорее превратиться в плод?

Расчувствовавшись, я распахнула шкаф и скривилась от отвращения. Одну за другой начала сбрасывать вещи на пол. Серое бесформенное платье. Бесформенные брюки. Фиолетовая блузка а-ля прабабушкино счастье. Костюм «у бегемота нету талии».

Сейчас я не воспринимала себя девочкой, а как будто была стилистом, который подбирает девочке что-то приличное в бабушкином гардеробе. Ситуацию осложняло то, что я жутко себя стеснялась, как и многие дети в этом возрасте. Когда одноклассницы вовсю вели половую жизнь, я боялась надеть вещи в обтяжку, а если просвечивал лифчик — это ж вообще катастрофа.

Бедная девочка! Есть люди из железа — те самые, со стержнем. Вот только стержень этот не из высоколегированной стали, и быстро ржавеет, особенно если они плачут. Есть люди-ртуть, как ни гни их, у них своя форма. Прежняя я была пластилиновой. Белой пластилиновой вороной.

Ничего, это не ворона, а сова. Полярная. Просто болела в детстве.

Еще и Марина ушла, не попросишь у нее приличную вещь.

Нет, мать явно знала, что делать, чтоб испортить мне жизнь и умножала мои комплексы на сто: волосы жидкие, спрячь. Сделай нормальную стрижку, посмотри на свой выпуклый лоб! Что ты задницу обтянула? Ты ее видела? А нос! Мало того, что горбатый, так еще и рябой. И коронное ее: «Тощая лошадь не газель».

Если эти эпитеты озвучить тому, кто меня не знает, он представит горбоносую толстозадую квазимодину, но ведь это не так! Девочка — хорошенькая.

Прошлая я никогда не гналась за модой, а оценивали-то по одежке! Подростки так особенно. Но сейчас я должна все изменить.

Надев более-менее приличную футболку и шорты, я поспешила выскользнуть из дома. Прямо передо мной выросла фигура матери:

— Куда собралась? Что-то, смотрю, быстро ты поправилась! И что ты надела⁈

— К Тане прогуляюсь. — Припечатала я. — Я ж не под домашним арестом?

— Не поняла? Ты решила подерзить? Сегодня у тебя совсем другие планы, забыла?

Я ухмыльнулась. Скоро вы все будете удивлены.

— Мам, я думаю, мне придется тебя огорчить. Я их поменяла. Сейчас я иду к подруге. И если ты хочешь, чтобы я не запорола концерт, ты меня удерживать не станешь. Ведь ты не хочешь, правда?

Алла Аркадьевна так и осталась стоять, раскрыв рот.

Это моя первая маленькая победа. Я смогла! У зла больше нет власти надо мной.

Легко преодолев три этажа, я вышла на улицу. Тут-то меня как догнало понимание! Как накрыло осознанием! Мне снова четырнадцать. Не ломит суставы, не болит спина. Экватор жизни не пройден! Морщин нет, вообще ни одной. Жизнь — чистый лист, пиши набело.

Вот наш крайний подъезд. Окна с торца выходят на раскидистый платан, облепленный звенящими цикадами, а из нашей спальни открывается вид на двор. Ровно посреди окна — ствол магнолии, по которому прибегает белка, и мы подкармливаем ее арахисом. Образы, запертые в далеком прошлом и великом Никогда, ожили, окружили, зашелестели, задвигались, зашептались.

В груди стало тесно. Как я скучала! Захотелось обнять магнолию, вжаться в нее и замереть, впитывая ощущения. Как же я, оказывается, тосковала по этим местам, воздуху, морю! И пусть все было несовершенным, но таким родным.

Казалось, меня разорвет от радости, хотелось делиться ею с прохожими, спешащими вдоль кипарисовой аллеи.

Вон остановка. Толпа ждет старенький троллейбус, а рядом старушки торгуют арахисом, семечками в кульках и зеленой бородавчатой маклюрой от суставных болей. Хотя нет, для нее еще не сезон.

Я повернулась на север, улыбнулась лесистым горам, нависающим над городом. Город нежился под июльским солнцем, обмахивался веером пальмовых листьев.

Потом развернулась на юг, улыбнулась морю. Его не видно, но оно тут, рядом. Пятнадцать минут ходу — и пляж. На Кипре вроде все то же самое — и море есть, да не такое, и цикады, но такие голосистые, что спать невозможно.

Солнце припекало. Я спешила по ходу движения машин, в центр. Таня жила в двадцати метрах от набережной. Повезло, но были нюансы.

Со стороны моря, соприкасаясь торцами, выстроились нарядные дома-аристократы. Но если скользнуть под незаметную арку, тщательно скрываемую этими заговорщиками, то кажется, что портал переносит в захламленный двор-колодец, которому тут не место, к серым пятиэтажкам с наростами из гнилых досок и жести, с некрашеными лестницами и ржавыми галереями между этажами. В этих галереях сушилось белье, пыхтели кастрюли на колченогих газовых плитах, прильнувших к баллонам.

Туалет был общий, на улице. Те, кто побогаче, устраивали в квартирах что-то вроде душевых, потому в сырых комнатах заводилась плесень, ползла по стенам. После потери кормильца в этой клоаке жила Танюшина семья.

С Таней мне было просто и безумно весело, она всегда придумывала забавы и шалости. Особенно я любила слушать про ее воздыхателей, которые роились вокруг. Но Таня, в отличие от большинства ровесниц, держала дистанцию, и несчастным приходилось довольствоваться фрэндзоной.

Сейчас я узнаю многого нового о себе. Того самого, которое хорошо забытое старое. Я остановилась возле арки во двор, между двумя пальмами. Мимо нескончаемым потоком тянулись отдыхающие, вышедшие на променад: девицы в юбках-поясах, на неимоверно огромных каблуках, коротко стриженные парниши в штанах с полосками, семейные пары, волокущие цветные круги своих чад, новые русские с сотовыми, бомжи, дамы с собачками, бабки с шавками.

Набережная все та же, за много лет изменилась только одежда. Заныло за грудиной. Господи, спасибо! Я вернулась в пору надежд и мечтаний, тайн, дневников, первой любви и ощущения крыльев за спиной, путь еще не выбран. Те, кого я люблю, живы и здоровы.

В том числе Эд.

По железной лестнице, похожей на пожарную, я поднялась на второй этаж, протиснулась мимо курящей женщины в халате и тапках, у которой что-то готовилось на плите; подошла к знакомой двери и застыла на мгновение.