Что я скажу Тане? Как мы встретимся? Она ведь еще ребенок! Надо держать себя в руках и не забыть, что я — дитя неразумное, всего стесняющееся. Почему-то казалось, что Таня сразу все поймет. И что тогда? Она всегда была мне дорога, и сейчас — особенно, я не хочу ее терять!
Я постучала: короткий, длинный, три коротких удара. Таня, будь дома, пожалуйста. Казалось, минута превратилась в бесконечность. Наконец щелкнул открывающийся замок.
Дверь отворилась, и мне белозубо улыбнулась Танюшка. Молоденькая, свежая, с двумя неизменными черными косами. Секунда — и она висела на моей шее:
— Мыша моя! А-а-а! Я так соскучилась, где ты пропала? У меня столько новостей! Опять маман не выпускала?
Она могла б еще тарахтеть и тарахтеть, но я стояла, уткнувшись ей в макушку и молчала. Моя любимая подруга! Светлая добрая девочка, если б ты знала через что тебе придется пройти! Но я попробую все исправить.
— Танюш, давай в парк? У меня тоже новости. И много-много вопросов.
Таня близоруко прищурилась, разглядывая меня, затащила в комнату: ободранные обои, на стенах фотографии. Вот улыбается Эд… Он всегда казался мне эталоном мужчины, истинным офицером: галантный, подтянутый, умный. Черные волосы, синие глаза, улыбка — закачаешься. Я-маленькая просто тихо млела, глядя на него. Я-нынешняя оценивала его взглядом взрослой женщины и соглашалась с собой-прошлой. Он великолепен. Под коркой… да какой там коркой — под легким налетом цинизма зашевелилось большое, светлое…
— Что случилось? — вернула меня в реальность Таня. — Ты прям сама не своя.
В голове крутилась песня, которую Марина будет слушать через несколько лет: «Заподозрят, что я — не она, а другая. Притворюсь больной или пьяной». Маринины песни мне всегда казались странными, и кто бы мог подумать, что эти странные песни — про меня⁈
Неужели так заметно, что я — это не я?
«У меня ее лицо, ее имя, свитер такой же синий, никто не заметил подмены». Я покосилась на фото отца в траурной рамке. Год прошел, а в доме до сих пор траур. В той жизни он мне казался пожилым: мои родителям по сорок лет, а Таниным за пятьдесят, потому рак в столь преклонном возрасте — ничего удивительного. А сейчас понимаю: у этого мужчины впереди могло быть лет двадцать активной жизни. Потому Танина мать и боролась до последнего, и все продала, включая квартиру.
Комната напоминала склеп: темные обои, окно прямо в соседский дом, две старые кровати, разделенные тумбочкой, у другой стены стол, весь в еще советских переводилках, и душевая. Душевая — отдельная песня: поддон, каркас из проволоки, обтянутый клеенкой, а внизу таз, поскольку в комнате нет водопровода. Поневоле запьешь в таких условиях. Здесь было так ужасно, а на июльской набережной так прекрасно, что я сказала:
— Выходи скорее, я буду на скамейке. Ну, той, что под глицинией.
Пока Таня наряжалась и красилась, а без этого она не выходила даже за хлебом, я спустилась ждать на лавочке. Как ни пыталась сосредоточиться на грядущем важном разговоре, растекалась лужицей по реальности. Щурясь на солнце, наблюдала за отдыхающими и ловила приметы времени. Рядом притормозили двое мальчишек на велосипедах, уже не дети, но еще не парни. Один тощий и длинный, похожий на паучка-сенокосца, второй огненно-рыжий, кудрявый и курносый, с фигурой маленького взрослого. Сели рядом со мной и начали что-то оживленно обсуждать. Рыжий достал из рюкзака небольшой плоский предмет, подсоединил наушники. Что это? А! Примета времени сама ко мне пришла! CD-плейер! В начале нулевых о них мечтали все меломаны.
— Да стой ты. Это реально «Сонька»? — с придыханием проговорил тощий. — Ни фига себе! Кру-у-уть!
— Да-а-а, Walkman от Sony! — с гордостью протянул рыжий, смакуя каждое слово. — Батя с Москвы привез. Звук — чума! Послушай.
Он открыл крышку, вставил диск и нажал на кнопку, протянув наушники приятелю. Тот прищурился от удовольствия, шевеля губами и дергая головой. Судя по этим подергиваниям, они слушали рэп.
— Офигеть! — почти прокричал он, вынимая наушник. — Батарейки тут какие? О-о, он сдох, что ли? Тю-ю.
— Обычные пальчиковые «АА», копеечные. Хватает… Ну-у, часов на пять. Если часто не перематывать, на шесть-семь даже. Эти просто у меня давно…
— Ну, ты ж знаешь, че делать? Смотри. Ща заработают.
Тощий аккуратно открыл заднюю крышку, извлек две батарейки и начал их грызть.
— Ты, это… Не траванёшься?
— Не-е, — продолжая грызть, протянул мальчик, — нисиго не бусет.
Сама того не замечая, я рассмеялась. Да, было время! Золотое, я бы сказала, когда страны постсоветского пространства оправлялись от стресса девяностых, отъедались, открывали для себя новое, доллар был по пять с половиной гривен и по тридцать рублей в России. И там, и там пока еще «у нас», все друг друга любят, ездят в гости. Общаются, а не втыкают в смартфоны, и во дворе можно услышать: «Саша! Домой!»
Я скосила глаза на мальчишек. Знали б они, что совсем скоро один маленький аппарат заменит все: и телевизор, и магнитофон, и даже фотоаппарат. А пока я смотрела на них и улыбалась. Не знаю, что потянуло меня за язык, наверное, хотелось обозначить, что вот она я, здесь, и никуда не исчезну:
— Мальчики, необязательно их жевать. Постучал друг об друга — и то же самое.
Подростки замерли, повернув головы в мою сторону.
— Че, самая умная? — выпалил кучерявый. — Знаем без тебя. Поехали, Костян.
И, оседлав своих железных коней, укатили вдаль.
— Ты че такой дерзкий! — бросила я им вдогонку мем из будущего.
— Бу-бу! — налетела на меня подкравшаяся со спины Таня, я чуть со скамейки не упала.
Она рассмеялась и кивнула на петляющие между отдыхающими велики.
— Мышь, что это было? Ни фига себе кино! Ты к пацанам пристала? ТЫ — к пацанам⁉
Сколько радости было в ее голосе! Словно безногий побежал или слепой прозрел. Похлопав ресницами, я проговорила:
— Тань, тут такое дело. Мне нужно кое-что тебе рассказать, — я тщательно подбирала слова, чтобы не напугать ее. — Только послушай меня внимательно и серьезно. Без приколов. Посидим или прогуляемся?
С каждым словом Таня напрягалась все больше. Наконец качнула головой.
— Подруга, ты меня пугаешь. Давай прогуляемся к морю.
Я вскочила, отряхнув шорты.
— Куда?
— Туда. — Таня кивнула на восток.
— На наш волнорез?
— Что за волнорез? — удивилась подруга. — На скалки, что ли? Лёсь… — Она развернула меня за плечи, заглянула в самую душу, а потом потащила к Ленину, возвышающемуся над пальмами. — Знаешь что, иди ты на фиг. Я от любопытства подохну, пока мы дойдем, так что как миленькая все выложишь! «Волнорез», — передразнила она меня.
Мы чуть ли не бежали по набережной, лавируя между отдыхающими, как мелкие рыбешки в стае скумбрий. Остановились у постамента, под надзором вождя. Мне подумалось, что в окружении пальм более гармонично смотрелся бы Фидель.
— Ну? — потребовала новостей Таня. — Я уже начинаю думать, что ты что-то натворила. Или это вообще не ты. К мальчикам пристала, молчишь, смотришь как-то странно по сторонам. Тебя инопланетяне не крали?
Я улыбнулась. Узнаю ее шуточки. Все-таки люди с возрастом не меняются глобально. Черствеют, закрываются, перестают верить в Деда Мороза, но характер остается тот же. И тараканы в голове те же. И желание творить ерунду. Взрослая Танюша продолжала устраивать розыгрыши и фестивалить, только черти в ее омуте заматерели и залегли на дно. Безумно не хотелось ее терять.
— У меня проблемы. Большие.
Лицо Тани вытянулось:
— Говори уже. Сколько можно тянуть?
— Я потеряла память.
Таня снова прищурилась.
— Реально? Ты ж меня помнишь, кто я, где живу. Помнишь, кто ты. Значит, ничего ты не теряла. Сегодня не первое апреля, прекрати меня разводить.
Подруга, похоже, собралась распсиховаться, и я поспешила исправить ситуацию.
— Тань, я серьезно. У меня случилось кое-что. Ты ж обратила внимание, что я пропала на три дня.
