Он помедлил, подбирая слова.

— Правда, дочка. Я никого не предавал. Я люблю только вашу маму и никого больше. Я просто хочу, чтобы мы все были счастливы, чтобы в нашем доме было спокойно и уютно. Но иногда… иногда кажется, что это невозможно. Просто часто люди видят то, чего нет. Наверно потому, что им так хочется.

Я кивнула, принимая объяснение, хотя понимала, что дело не только в этом.

— А ты… ты ж несчастлив, да? Зачем ты все это терпишь, это ведь не жизнь.

Никто никогда не спрашивал его об этом. Ни жена, ни мама, ни коллеги. А я вдруг оголила то, что он так старательно прятал.

— Бывает, что устаю. Но когда вы рядом, становится легче.

Я потянулась и обняла его за руку, крепко, по-детски искренне. И в этот момент между нами возникло что-то новое. Это была не просто связь отца и дочери, а союз двух людей, которые понимают друг друга без слов.

— У бабушки точно будет спокойнее, — сказала я после паузы. — Сколько ты ее не видел?

— Почти пять лет, — ответил он. — Уехать это, конечно, выход, дочка. Но проблема ведь не в месте, а в людях, в их отношениях. Мы можем уехать, но наши чувства и мысли останутся с нами. Смена места не решит проблему, хоть иногда нам кажется, что так мы сможем от них убежать. И если мы не научимся разговаривать друг с другом, слушать и слышать друг друга, то ничего не изменится, где бы мы ни были.

— Это маму ты пытаешь научить слушать и слышать? — возмутилась я. — Бесполезно, она только себя слышит.

— Ты выросла, да? — вдруг спросил он с гордостью. — Раньше ты просто залезала ко мне на колени и говорила: «Папуль, ты — волшебник, наколдуй, чтобы мама успокоилась». А теперь сама стараешься меня уберечь.

Я улыбнулась:

— Ну, я всё ещё верю, что ты волшебник.

— Знаешь, солнышко, — сказал он, глядя в окно. — Самое трудное — не нести ношу, а признаться себе, что на по Сеньке шапка. Все-то уже привыкли видеть шапку на тебе, ты и сам привык. Отступить — не оправдать надежд. Перестать быть тем, на кого все рассчитывали.

О, как знакомо! Сама такой была. Спустить жизнь в унитаз и гордиться этим, что терпишь — значит сильная, значит, молодец. Откуда в голове эта дурь? Скорее всего, это одна из личинок, отложенных матерью мне в мозг. Терпишь — значит, терпила. Точка. Это почти всегда не оправдано.

Говорить этого я не стала. Он сам должен понять.

— А если я скажу, что ты не подвёл? — прошептала я. — Просто ты живой, и тебе бывает тяжело. И я не стану тебя меньше уважать из-за этого. Наоборот. Папа, я очень люблю тебя. И всегда буду: слабого, сильного, уставшего, бодрого. А тебе просто надо снять чертову шапку и сказать: «Идите все к черту! У меня от нее скоро голова отвалится!»

Он накрыл мою руку своей, большой и тёплой.

— Спасибо, малышка, — тихо произнёс он. — За то, что слышишь.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сейчас я могу сидеть возле живого отца. Да, его суждения бесят, я как в зеркало смотрю и вижу тычущегося в стену слепого телка, которому волки уже ноги обглодали. Я прозрела, он не успел прозреть. Ничего, в этой жизни попытаюсь помочь.

Возможно, прямо сейчас я меняю будущее.

Я встала, подошла к папе и обняла, уткнувшись лбом в его плечо. Пахло домом, легким ароматом его любимых духов и чуть-чуть — табаком. Значит, он снова курит. Он обнял меня в ответ.

Я подытожила:

— Значит, едем к бабушке на следующий день после выступления. Надо купить билеты заранее, лето ведь, сезон.

— На месте договоримся с проводником, — оживился папа. — Не пропадем!

Зашипел полившийся через край вскипевший борщ. Я бросилась его выключать. Папа допил чай и засел на диване с газетой. Я налила борща, сощурилась, наслаждаясь запахом.

Забормотал телевизор. Донесся возмущенный возглас матери. Отец прикрикнул на нее, купировав поток обвинений. Хорошо! Просто прекрасно.

Борщ я перегрела, потому пришлось подождать, пока он остынет. Зато с каким наслаждением я с ним расправилась! В этот самый момент зазвонил телефон, ответил папа и крикнул:

— Алена! Тебе звонит Танечка.

Я метнулась к телефону, поднесла трубку к уху и сымитировала лютый кавказский акцент:

— Привет, слюший, красивый деушк Танюш, да?

Таня ответила смехом.

— Так мы на море идем? — спросила она.

— Конечно! Ни один летний день не должен пропасть!

— Такой настрой мне нравится! — воспрянула Таня. — Будем отрываться и чудить.

— Да! Тань, как твоя мама? Пить, говоришь, меньше стала? Готовится к приезду Эдика?

— Нет, просто сама решила. А Эдик этим летом не приедет.

— Как⁈ — воскликнула я, холодея.

— Он в море просто.

— Вообще не приедет? — Голос перестал слушаться и норовил пустить «петуха». — И связи с ним нет?

— Типа нет. А чего ты так? В море ну и в море. И раньше они надолго ходили.

Мои ноги подкосились, и я села на тумбочку, прижимая трубку к уху. Захотелось зло и отчаянно рассмеяться. Бомбу террористы заложили, ха-ха-ха! «Курск» спасать решила наивная дурочка. А все. А никак. Или все-таки есть выход?

— Танюш, встречаемся возле Макдака, ок? — Не удержавшись, я спросила: — Неужели вообще никак не связаться с «Курском»? Может, все-таки это возможно?

Должен быть способ как-то повлиять на события, иначе зачем я здесь?

— Я узнаю, — отмахнулась она. — У мамы или Эдовой жены. Давай через десять минут?

— Уже бегу.

Потянулись дни, похожие друг на друга: завтрак, репетиция с Мариной, поход на море с Таней, снова репетиция. Я поставила цель отыграть блестяще.

Все было хорошо: сухое в меру жаркое лето, прохладное море практически без медуз, успокоившаяся мать, которая нашла какие-то важные дела и оставила меня в покое.

А может, она просто почувствовала перемены во мне и опасалась связываться, уж больно ловко я отбила ее выпады, а проигравшей ей быть непривычно, потому что она не умеет проигрывать.

Все было прекрасно, если бы не одно «но»: «Курск». Мать Тани понятия не имела, как связаться с подлодкой. Подозреваю, что и куриная жена Эдика не знала — женщинам это неведомо. Мне срочно нужно искать способ, для начала найти хотя бы подводника, пусть и пенсионера, который расскажет, как там у них все устроено и возможно ли связаться, и если да, то как.

Еще Таня замучила любопытством, зачем мне это. Пришлось выкручиваться: вдруг война, а они там ничего не знают. Но в праздное любопытство Таня не верила, слишком чувствовался мой интерес. Но нес казать же ей, что я из будущего и знаю, что «Курск» погибнет. Пусть проживет счастливый месяц, а гильотина послезнания повисит надо мной одной.

И вот судьбоносная пятница. Как и в прошлый раз, нас с Мариной привез папа на Жуже, мать уже была в институте. Посмотрим, получится ли у меня переписать будущее по-своему. Вдруг, как в «Пункте назначения», меня начнут преследовать несчастья, которые не дадут ничего изменить.

Я зашла в гримерку. Здесь пахло лаком, старыми нотами и резким парфюмом, которым себя окропили в надежде заглушить волнение. Пальцы сами забегали по крышке стола, будто вспоминали то, что скоро придётся делать на сцене. Я провела ладонями по коленям, снимая напряжение, но оно не ушло, а просто спряталось, чтобы потом, в самый нужный момент, выйти на сцену вместе со мной. Да, я не переживаю, как в детстве. Мое волнение не мешает мне думать и концентрироваться. Все артисты переживают перед концертом, это неотъемлемый элемент выступления. Каким бы мастером своего дела ты ни был, трепет перед сценой — это тоже признак профессионализма. Как настройка инструмента перед концертом.

Марина куда-то подевалась и, чтобы победить волнение, я пошла бродить.

В фойе собирались оркестранты. Нарядно одетые, молодые и пожилые. Этих людей объединяло одно— любовь к музыке. Кто-то громко смеялся, кто-то молча сидел, уставившись в одну точку, будто заново просматривал в голове партитуру. Но несмотря ни на что, все они напоминали один слажено работающий организм.