— Возможно. Но зато у меня есть цель. И я её добьюсь.

Они замолчали. Тишина в комнате обволакивала, давила, не давала дышать.

Я стояла, прижавшись лбом к стене, и чувствовала, как мной овладевает чувство, незнакомое из прошлой жизни: злость. Даже не так — всепоглощающая ярость. Мне хотелось орать, рвать их, и бить всем, что попадется под руку. Но я молчала и оставалась на месте. Не найдя выхода, злость выпустила чернильное облако и сдавила горло.

Пришло еще одно осознание: Марина, хоть и была любима, но все равно мать самоутверждалась за счет ее таланта. Это факт пока в моей голове никак не укладывался. Как можно любить — и использовать. Дружить — и предавать? Наверное, Марина быстро все поняла и бежала на край света, роняя тапки.

Стараясь не скрипнуть половицей, я тихо отступила назад в темноту коридора. В какой-то момент мне показалось, что пол уходит из-под ног, что коридор качается, как палуба корабля в шторм, и я притормозила, чтобы удержать равновесие. Тысячи предательств шумели в голове громче любых аплодисментов.

Я знала, если сейчас открою рот, правда вырвется наружу, а так нельзя, эти двое меня и закопать могут. Поэтому я стиснула зубы и слушала, как рушится привычный мир. Вспомнились слова цыганки. А ведь правду сказала! «Ты из наших», то есть я. А Марина, выходит, нет. И это они увидели, и намекнули жирно-жирно, а я ничего не поняла.

Голоса стихли, воцарилась звенящая тишина. Я чуть сместилась и рассмотрела их лучше: два красивых зрелых человека стояли, касаясь плечами. Огонь между ними давно потух. Это были скорее партнеры, чем любовники.

Уйти или войти? Уйти — струсить, войти — наломать дров. О, как хотелось ворваться и уличить их во лжи, ткнуть носом в дерьмо… Но нет. Подними я сейчас скандал, это ведь и по отцу ударит, и по Марине. Есть и третий вариант, он позволит мне хорошенько все обдумать. Когда началась возня, я отошла от двери на цыпочках аж к лестнице и, нарочито громко топая, направилась к хоровому залу. Пусть думают, что меня тут не было, и успеют подготовиться.

Когда я шагнула внутрь, Константин двигал стулья, а мама переставляла вазы с цветами. Но все равно, увидев меня, оба невольно шарахнулись в разные стороны, но быстро взяли себя в руки.

Я сделала вид, что мне очень неловко и скорчила самую жалобную гримасу, на какую была способна.

— Что ты тут забыла? — бросила мать.

Так, шаг назад, втянуть голову в плечи и проблеять:

— Прошу прощения. Я хотела букеты забрать. Жаль, если завянут.

— И давно ты пришла? — спросила мать с вызовом.

— Только что, — соврала я. — Меня отец ждет, я заберу цветы и сразу убегу.

Константин Леонидович вперился в пол, а мать смотрела на меня так, будто пыталась просканировать мои мысли. Жаба и гадюка со сменой ролей, адский БДСМ длиною в двадцать лет. Кто кого больше нагнул — большой вопрос.

— Бери и иди, — сказала она обвинительным тоном. — Мне еще класс в порядок приводить.

Я забрала цветы и поспешила к выходу, ощущая, как мать сверлит меня взглядом — наверное, уже спина дымится.

У выхода ждал ничего не подозревающий папа в Жуже, видимо, его со стоянки прогнали таксисты. Жалко его стало до кома в горле. Он всегда был честен, старался, чтобы всем было хорошо, за что его так? За что так — Марину? Ладно, надо взять себя в руки и не выдать смятение, потому что папа счастлив, вот и пусть праздник остается праздником. Как говорила Скарлетт, подумаю об этом завтра.

Мы не спешили домой, поехали по объездной, наслаждаясь видами ночного города. Папа всю дорогу рассказывал мне что-то из своего детства, истории из института, спрашивал о друзьях, о том, есть ли у меня парень. Я слушала и односложно отвечала. Как же сложно было держаться! Как хотелось обнять папу и разреветься. В той жизни она убила его, тварь! Они с любовником! И у нее хватило наглости говорить о нем гадости после всего!

Никогда не прощу этого. И не позволю этому случиться, ведь у меня есть козырь в рукаве. И я могу воспользоваться им в любой момент, останавливала только Марина, она ведь любит папу, а он любит ее.

Во двор мы приехали ночью. Черные окна нашей квартиры сказали, что никого нет дома, Марина летает с Дэном, мать кувыркается с поганым альфонсом. Фу!

Нужно попытаться уснуть, но, чувствую, ночка мне предстоит веселая. А завтра я напомню маме про мой ультиматум.

Друзья! Ко нечно же, у нас выбрана линия поведения героини. Но интересно ваше мнение: как бы отреагировали вы, окажись (не дай Бог!) на месте Алены?

Конечно же, уснуть не получалось, я с усердием мазохиста погружалась в омуты рефлексии, металась от ненависти до отчаянья, проваливалась в полусон, и оттуда меня быстро выталкивали новые сомнения и страхи. Они толпились вокруг кровати, нависали, теребили, душили. Я распахивала глаза, вытирала пот, смотрела на мирно сопящую Марину. Сестра была счастлива и не догадывалась, какая грязь прячется за ее рождением.

Что будет, когда она узнает?

Как отреагирует папа?

Что, черт побери, мне делать с этим знанием?

Моя мать — убийца, она спит с мужчиной лучшей подруги, то есть ворует у своих. Как с этим жить?

Под утро я наконец провалилась в сон, а разбудил меня летний ливень. Он ворвался в утро всей своей летней мощью. Казалось, небо решило смыть с города грязь вчерашней тайны, отмыть каждую улицу, подоконник и крышу. Сначала раздался низкий, тяжёлый рокот, прокатился над крышами, как первый аккорд мощного невидимого оркестра. А следом с неба хлынула вода.

Капли барабанили по жестяному подоконнику, как сотни маленьких барабанов. Вода стекала по стёклам, размывая очертания деревьев и соседних домов. Всё превратилось в дрожащее, переливающееся полотно, нарисованное художницей-природой акварелью.

Ветер подхватывал капли дождя и швырял их в окна наискось, будто хотел пробиться сквозь стекло. Я встала, накинула легкий ситцевый халатик, подошла к окну и открыла форточку. Внутрь ворвался прохладный свежий воздух, в комнате запахло озоном и мокрой травой. Дождь шумел так громко, что заглушал даже мысли. Не нужно было вспоминать вчерашнее и решать жить дальше.

Я глубоко вдохнула влажный воздух и почувствовала, как мысли выстраиваются правильно. Вчерашнее никуда не делось, завязалось под кожей сложным узлом, когда-нибудь придётся его развязать.

В кухне засвистел чайник, значит, папа уже встал. Он всегда любил летние ливни, говорил, что во время дождя город очищается не только от грязи и пыли. Улыбнувшись, я закрыла форточку, чтобы вода не заливала подоконник, и пошла на кухню, где пахло свежим хлебом и чаем. Папа стоял у окна, держа в руках чашку, и смотрел, как ливень барабанит по крышам, поднимая водяную пыль

— Ну что, артистка, — тихо сказал он, не оборачиваясь, будто знал, что я уже здесь. — День начинается не с кофе. Сегодня он начинается с дождя.

Я подошла, встала рядом и положила голову ему на плечо. Он чуть крепче сжал чашку и тихо добавил:

— После такого ливня всегда выходит солнце. Нужно только немного подождать.

И я кивнула. Сейчас слова казались особенно важными и правильными. Солнце обязательно взойдет и нарисует радугу. Но увы, вместо этого вошла мама, уставшая и недовольная. «Опять вы здесь», — читалось на ее лице.

— Ну и чего вставать в такую рань? — проворчала она. — Разбудили меня чайником своим.

Мы с папой продолжили стоять рядышком, пропустив порцию ее гнева мимо ушей. Она демонстративно плюхнулась на табурет и спросила:

— Сева, а что сегодня на завтрак?

Меня покоробило от этого вопроса. Я опередила отца:

— Мама, а сегодня у папы выходной. Мы б очень хотели, чтоб ты нас порадовала завтраком, ведь у тебя отменный вкус. Все на банкете вчера это оценили.

Алла Аркадьевна скривилась от негодования, но сдержалась.

— Хорошо, — проговорила она сквозь зубы— Я себе сварю кофе. А вы возьмите в шкафу булочки и бутерброды сделайте.