По пути на катер я купила за две гривны часы, точно такие же, как мои остановившиеся.

Стоя на задней палубе катера, я рассортировывала впечатления по полочкам и мысленно составляла тест письма. Если он будет одинаковым для всех ведомств, нестрашно. Главное – раздобыть в библиотеке недостающую информацию, прибавить послезнание и разослать.

Вот только кто это будет делать? На ум приходила только бабушка, она все поймет, ведь у самой есть способности. Отправлю ей набросок, письма в некоторые газеты разошлю сама, все‑таки в Севастополе базируется флот, к письмам отсюда могут и прислушаться.

Обращение будет разным, а вот текст – одинаковым.

«По поступившей инсайдерской информации, в данный момент на подводной лодке такого‑то проекта, базирующейся там‑то, которая на данный момент там‑то, находится такая‑то неисправная торпеда с такой‑то неисправностью. Во избежание несчастного случая настоятельно рекомендую провести проверку и изъять данную торпеду». Да! И первое слово обязательно оставлю, оно придает солидности.

Еще надо узнать адреса ведомств. Завтра же написать текст и разослать письма. Потом их продублирует бабушка из другого места, другим почерком.

Катер привез меня в Инкерман, как раз когда солнце клонилось к горизонту. Пока топала к Таниной бабушке, строила вероятности, представляла, что Эд вернется домой и параллельно думала, как меня сейчас разрывало бы, останься я прежней.

Ночевать! Непонятно где! Бродить! По наркоманскому городу! Ужас! К незнакомым людям приставать.

Путь лежал мимо книжного магазина и продуктового, в этом же цоколе был видеопрокат, еще живой, где можно было взять видеокассету, посмотреть дома. Еще пара лет, и дорогущие видики, на которые меняли квартиры, не будут стоить ничего, а информацию станут хранить не на дисках и флешках, а в облачных хранилищах. И вообще, комп станет не предметом роскоши, а пережитком прошлого, все уместится в память маленьких смартфонов. Подумать только! За тридцать лет жизнь полностью переменилась, и мне повезло (или нет?) жить на разломе эпох!

Надежда окрыляла, как «Ред Булл». Успеют ли прочесть письма? Успеют ли среагировать? Многое зависело от того, подхватят ли новость СМИ, если да, воякам уже не отвертеться. Будь у меня деньги и влияние, я проплатила бы статью, а так разве что банк грабить.

Вот и Горный появился на пригорке. За домами‑коробочками на восемь квартир – улица, где живет Танина бабушка.

Она сидела на раскладном стуле, пропалывала клумбу. Увидев меня, обрадовалась.

– Слава богу, я уж волноваться начала. Все узнала, что хотела?

– Да, – сверкнула глазами я, – но времени не хватило. Что с Танюшей?

Тамара Васильевна кивнула на дом.

– Лежит, трясется. Продуло, наверное. Теперь повышается температура.

Я влетела в дом, вспоминая бабку в автобусе, которая бояласть, что продует. Ну кто бы мог подумать?

– Та‑ань! – позвала я. – Танюша!

Дальше говорила, расстегивая босоножки.

– Ты как? У нас есть шанс, прикинь! Я так боялась, что все зря.

Донесся стон, я ворвалась в маленькую спаленку. Таня лежала под двумя одеялами бледная, ее мелко трясло. Я положила руку на ее лоб – горячий.

– Да у тебя жар!

Промычав, Таня кивнула и прошипела, надувая щеки:

– Таз… скорее… Тошнит.

Если б мы были мало знакомы, можно было подумать, что она с похмелья, но замечена за этим непотребством Танюша ранее не была, беременность тоже отметаем, она хранила целомудрие. Что ж случилось‑то?

Подруга хотела что‑то сказать, но резко схватилась за живот и скрючилась. Потом закрыла рот рукой и промычала:

– Всё через зад! Пожалуйста‑а‑а‑а‑а! Всё в за‑а‑а‑д!

Я рванула на улицу, схватила оцинкованный грязный таз и, уронив:

– Ее тошнит! – побежала назад.

Подругу вывернуло. Еще и еще раз. Я отвернулась.

– Ненавижу блевать, – пожаловалась она. – Чертов арбуз, я ща сдохну… Буэ‑э…

– Может, скорую? – обернулась я к вошедшей бабушке.

– Нет! – взмолилась Таня. – Само пройдет! Я уже травилась арбу… буэ‑э!

Бабушка воскликнула:

– Я тебе активированный уголь принесу…

– Нет! – остановила ее я. – Вырвет. Энтеросгель или что‑то такое. Много жидкости, желательно отвар зверобоя, ромашки, тысячелистника. Ты в туалет бегаешь?

– Живо‑от боли‑и… – Он вскочила и, зажимая рот, рванула в уличный туалет.

– Бегает, – проводила ее взглядом бабушка и отправилась делать отвары трав. – А геля этого у меня нет, аптеки все закрыты. Да, и я травилась арбузами, но температуры – не было! Меня это пугает.

Я взяла термометр с тумбы.

– Тридцать семь и пять, сбивать не надо. Если станет хуже, вызовем «Скорую».

– Меня другое беспокоит, – проговорила бабушка. – как сообщить ее матери, когда у них нет телефона? Она с ума сойдет, если Таня не вернется сегодня.

– Я сестру попрошу к ней зайти. Или папу. Можно от вас позвонить?

– Конечно, Алена. Буду очень тебе благодарна.

Вот и благовидный предлог не являться домой. Я набрала свой номер, дождалась гудков, молясь, чтобы трубку снял папа, но это оказалась мать. Ее высокомерное «алло» ни с чем не спутаешь.

– Ма, привет это я, Алена. Позови, пожалуйста, папу, это важно.

Воцарилась пауза, она длилась, длилась, длилась.

– Алена? – переспросила мать. – Ты звонишь по межгороду? Ты где? Ты что, подалась в бега⁈ – с каждым словом ее голос звучал все выше.

– Нет! – вскрикнула я. – Позови папу.

– Нет уж, будь добра объясниться. Где тебя носит? Ты уже должна быть дома!

– В Севастополе, – честно ответила я, – у Таниной бабушки.

– Что ты там забыла? У нее нет коз, чтобы крутить им хвосты.

– У коз нет таких хвостов, чтобы их крутить, – огрызнулась я. – Позови папу, это важно.

Вдалеке прозвучал его голос, и я закричала:

– Папа! Па‑а! Возьми трубку.

После короткой перепалки он отобрал трубку и проговорил:

– Алена, ты что делаешь? Мы волнуемся. Ты уже должна быть дома!

– Па, я не смогу приехать. Таня тяжело отравилась арбузом и не может ехать домой. У них нет телефона, ее мама будет волноваться. Пожалуйста, попроси Марину, чтобы она это передала.

– Марины нет дома.

И тут я разволновалась:

– И где она?

– Ничего не сказала. Поссорилась с мамой и след ее простыл. Теперь еще из‑за тебя переживать. Не делай так больше!

– Папа, у меня все хорошо, хочешь, поговори с Таниной бабушкой?

– Нет, спасибо.

– Мне скоро пятнадцать лет! Многие мои ровесницы поступают в училища, уезжают в другие города. Мы вместе с Таней, под надзором, с нами ничего страшного не случится.

Снова воцарилось молчание, наконец папа назвал Танин адрес.

– Она там же живет?

– Да. Спасибо тебе огромное и от меня, и от Тани, и от ее мамы…

– А ты сама…

– Я не ела этот арбуз. Как отвело. Не переживай! Люблю тебя, ты у меня лучший.

Мимо, зажимая рот, пробежала зеленая Таня, а мне захотелось завтра пойти к тому нерусскому и велеть ему убираться, нечего народ травить. Хотя, если у него весь товар такой, местные, наверное, уже его побили.

Да и, может, он не виноват. Не он же выращивает эти арбузы и удобряет так, что сдохнуть можно.

Но он их продает!

На кухне остался злополучный арбуз, я пригляделась и увидела будто бы ржавые прожилки. Нужно завтра пойти и сказать, чтобы не травил людей. Ладно мы, лошади здоровые, а если бы маленького ребенка накормили этой отравой? Или кого‑то с больной поджелудочной?

Еще неизвестно, как Таня отреагирует, вдруг ей ночью станет хуже? Температура – тревожный признак.

Ночь прошла беспокойно. Сначала меня мучили мысли о том, успею ли я найти нужную информацию завтра и разослать письма, чтоб вечером успеть уехать домой. Потом накрыл страх за Марину, которой по непонятной причине не было дома. Я пыталась себя успокоить, что она просто поссорилась с мамой, но не получалось. В голову лезла всякая дрянь – вдруг они разбились с Деном на мотоцикле, и она лежит в реанимации? Или еще чего похуже, например, ее похитил маньяк. А, может, утонула? Она любила нырять и заплывала далеко, пренебрегая всеми запретами. Когда я уже начала засыпать, Тане снова стало плохо, и она всю ночь то обнимала тазик, то бегала на улицу в туалет. Уснешь тут.