Она подошла, взяла меня под локоть и повела в кухню:

— Пойдём, — сказала она, усаживая меня за стол. — Сейчас борща налью, да со сметаной домашней. А потом можешь изучать да рассматривать, что хочешь: хоть иконы, хоть собственную душу.

Папа вошёл следом, тихо прикрыл за собой дверь и сел напротив меня. Бабушка поставила перед каждым по тарелке, положила по пирожку, села сама, подперев голову руками. Бабушки есть такие бабушки. Накормить — для них святое.

— Ну, — сказала она тихо, любуясь, как папа с удовольствием уплетает обед, — вот и дома. Пусть теперь всё плохое останется за порогом.

И в этот момент я так и почувствовала: что здесь, в стареньком доме, пахнущем ладаном, с бревенчатыми стенами, с железной кроватью в тёмной спаленке, с иконостасом в углу можно наконец выдохнуть. Все проблемы остались где-то там, далеко. И даже переживания об Эде перестали мучить.

Папа словно почувствовал, что пора оставить нас наедине:

— Мама, огромное спасибо! Сто лет борща не ел. Вкуснотища! Я видел, у тебя двери на сараях покосились совсем. Пойду подправлю. Не могу на это спокойно смотреть.

— Сева, тебе поспать бы! — повысила голос она. — Запрещаю. Иди спи, у тебя глаза красные.

Бабушка пододвинула ко мне чашку с ароматным травяным чаем и поставила рядом блюдце с куском пирога, облокотилась о стол и посмотрела так, что сразу стало ясно: она видит всё, что происходит у меня в голове.

— У тебя внутри целый рой мыслей, — в доказательство к моим догадкам проговорила она. — И все роятся, толкаются, друг на друга кричат, суетятся. Я это даже без слов слышу.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что врать ей было бесполезно: она видела насквозь.

— Оставь их в покое, пусть угомонятся. Вот рассядутся по местам, тогда и отделишь зерна от плевел.

— Знала бы я как… Как их угомонить.

— Как-как, вот представь бедлам в доме. Все в кучу свалено на столе: тарелки, ложки, ведра, полотенца, хочется все расставить правильно, упорядочить, да побыстрее, побыстрее. Но от суеты руки дрожат, чашки бьются, кастрюли падают. А если сесть, успокоиться, то вдруг становится ясно, что куда.

— Они не успокаиваются и не успокоятся.

Бабушка тяжело вздохнула. Я всматривалась в ее лицо, вспоминая слова цыганки, что я их кровей. Тонкое лицо в сетке морщин, кожа смуглая, волосы темные, но ведь ничего цыганского! Хотя кто знает, когда они в роду погуляли.

— Ты понимаешь, что больше всего тебя волнует?

Я дунула в чашку чая. Задумалась, кивнула.

— Да.

Бабушка немного помолчала, наконец нашла нужные слова:

— Ты готова в этом разбираться?

— Готова.

Бабушка погладила по голове.

— Бедная девочка, как ты изменилась! Кажется, я поняла, в чем дело. — Дальше она не зашептала даже — зашелестела: — Я все знаю про Марину. С самого первого дня знала, как только увидела ребенка. Не наша кровь.

Раздача промокодов в моем блоге https://author.today/post/929030

Блог только для друзей и подписчиков, таковы правила сайта.

Я смотрела в окно, как к бабушкиному дому по дороге неуклюже скатывалась кругло-согбенная подруга, баба Зоя.

Дверь в дом отворилась и раздался скрипучий голос, словно у бабы Яги из детских сказок:

— Варя-я-я! Варвара-а-а! Сюда подойди! Сейчас такое расскажу!

Бабушка всплеснула руками и вскочила со стула. На лице ее я успела прочитать: «Ну все, понеслась!»

— Ой, Варя, совсем оскотинились, черти! Очумели, слов нет! — На пороге причитала баба Зоя, отделенная от меня черным стеклом.

С белыми непослушными волосами, торчащими из-под бежевого платка в разные стороны, она напоминала одуванчик, произросший на теле утки.

— Ты ж помнишь, где я коз своих привязываю? Ну там, на пригорке напротив дома.

Она сделала взмах рукой куда-то в сторону элеватора. Бабушка закивала и уже открыла рот, но не успела и пикнуть. Подруга продолжила негодовать:

— Так вот, решила я им сегодня воды отнести. Ведра набрала, несу. Слышу: орет коза, как резаная! Я ведра бросила, бегу. За калитку выхожу. Глядь! А там черт этот стоит, Снежка моего за зад схватил и тянет! И штаны спустил уже! — задыхалась от переполняющих ее эмоций баба Зоя. — Я ка-а-к заору! Что ж ты, нелюдь, делаешь⁉ Это же козел! Так он со спущенными штанами и помчал с горки вниз. Ох, если б догнала, убила б, гада. Извращугу этакого!

Она договорила, шумно выдохнула, вытерла рукой лоб и плюхнулась на табуретку у входа. Я взглянула на бабушку. Она выглядела так, когда не знают, смеяться им или плакать: лишь подмигивала подруге и слегка кивала в сторону окна. Баба Зоя наконец, повернулась, вгляделась в черное стекло:

— О, матерь Божия! Приехали! Сева! Аленушка⁈ — Она припала к стеклу.

Я вышла из дома и улыбнулась:

— Здравствуйте, тетя Зоя.

— Выросла-то как! — воскликнула баба Зоя и опустила руку. — Я тебя вот такой помню, ты ходить училась. Упорная такая. Встанешь, упадешь и не плачешь, опять бежишь — ба-бах! Папина доча.

Рядом со мной встал папа, поздоровался кивком. Соседка окинула его оценивающим взглядом и добавила:

— Вся в тебя, Сева. Глазищи, глазищи-то какие! А Маришка?

Бабушка покачала головой.

— Марина осталась дома. Она в учебе вся. Алла, ты ж знаешь, не любит сельскую жизнь. — Бабушка с тоской посмотрела в окно, словно ждала еще кого-то.

Баба Зоя всплеснула руками, будто вспомнила о молоке на плите:

— Ой, дура я старая. С козами своими тут! Вы сто лет не виделись, устали с дороги. Пойду я. А вам завтра молочка козьего принесу.

Она поковыляла к выходу со двора, бабушка пошла следом, оставив нас с папой вдвоем. Папа сутулился, смотрел в сторону и прикусывал губу, видимо, стыдился, что так долго не приезжал. Оно ведь как: раз пообещал приехать, отложил, второй раз пообещал, отложил, а на третий раз ехать стыдно, потому что обещал и не исполнял.

В прошлой жизни никто не подтолкнул его к правильному решению, и он так и не приехал к ней. И я снова задумалась. Если она видела будущее, неужели ничего не могла сделать? Никак нельзя было предотвратить его смерть? Опять эти вопросы. Получится ли найти на них ответы?

Ведь если я здесь, значит, это кому-то нужно. Но почему я — не самый лучший образец человека? Почему в это время? Я трусливая, набитая комплексами, как копилка толстого пятиклассника. Такая трусиха не может осуществить ничего великого!

А придется, ведь с того, кому дается второй шанс, и спрос особый.

Папа постоял на пороге, подошел к яблоне с натруженными ветвями, покрытыми бороздами, как морщинами, на секунду замер и коснулся ствола.

— Я раньше тебе не говорил, а теперь вспомнил. Мы росли вместе с этой яблоней, сколько себя помню, столько помню ее. Мама говорила, что посадила два таких дерева, чтобы они давали мне силы. Одно погибло перед тем, как я в двенадцать лет чуть не утонул в пруду. Это живо, но болеет, смотри, листья на ветвях пожухли.

Я невольно передернула плечами.

— Па, осенью бабушка ее обрежет, и все будет хорошо.

Интересно, погибла ли яблоня в той реальности? Мне было хорошо у бабушки… и немного странно — как всегда. Это место — словно дверь в Нарнию, туда, где возможны чудеса.

Отец пошел бродить по огороду, вспоминать. Задержался у дверцы сарая, открыл-закрыл ее со скрипом, сел на корточки, разглядывая петли. Это увидела вернувшаяся бабушка.

— Сева, отдохни, потом починишь.

Он обернулся на голос матери.

— Ма, тут быстро…

— Сейчас дам инструменты.

Пока они суетились, меня как магнитом притянуло к иконостасу, и я замерла, разглядывая лики святых и ощущая покой, излучаемый образами. Как будто обожглась, и к ожогу приложили холодное.

— К ним приходят за советом, — вплелся в тишину тихий голос бабушки, незаметно вошедшей в комнату. — А они нуждаются в нас, хотят, чтобы мы приходили почаще, разговаривали с ними, благодарили, а не только просили.