— Правда, мы молодцы? А Алена — в особенности?

— Молодцы, — холодно произнесла она. — И Алена играла… виртуозно. Одно мне непонятно, что тебе мешало так играть раньше?

На языке вертелось, что я мазохистка, и мне нравилось получать подзатыльники, ради них и косячила, но сказала я другое:

— Очень к бабушке хочется. — И ядовито улыбнулась.

На сцену вышел директор филармонии, своим фирменным жестом поправил очки и затянул речь о традициях, наследии и новых талантах. Но все ждали главного. И он наконец произнёс:

— От лица всей нашей филармонии я с огромной радостью приглашаю Марину Литвинову выступить у нас в новом сезоне. — Иди сюда, Марина!

Встрепенувшись и положив цветы, сестра побежала к нему, еще раз поклонилась, взяла микрофон и, задыхаясь от восторга, проговорила:

— Спасибо вам, что пришли! Ведь если бы не вы, для кого бы мы играли? Спасибо нашему великолепному оркестру! И отдельная благодарность моей младшей сестренке! Алена, иди сюда! Ей только четырнадцать лет, а уже какой уровень!

Я встрепенулась и поспешила к ней, ошалев от неожиданности. Марина всегда меня защищала и от матери, и в школе от хулиганов, когда они совсем наглели. И сейчас она верна себе.

Как только я приблизилась, она обняла меня на глазах у вытаращившей глаза матери. Это было не по сценарию! Но зрителям нравилась разыгранная трогательная сценка, они хлопали. Директор филармонии, вон, и то улыбается.

Когда я поклонилась и упорхнула, он продолжил:

— Мы уверены, что её талант украсит наши концерты. И Аленин талант, когда она подрастет. Алла Аркадьевна, спасибо вам за таких талантливых дочерей, их игру и ваш труд! Наше признание! Алла Аркадьевна, просим вас на сцену! Полагаю, вам есть что сказать.

Зал снова взорвался аплодисментами. Марина стояла, слегка покачиваясь, будто не верила, что это происходит с ней. Мама продефилировала к микрофону, подошла к ней, обняла за плечи и, подождав, пока зал стихнет, заговорила:

— Спасибо вам, дорогие гости, спасибо всем зрителям, что нашли время прийти сегодня. Я знаю, как дорог каждый час в нашей стремительной жизни, и то, что вы отдали его музыке, делает этот концерт по-настоящему особенным. Ваше внимание — самый ценный подарок для артиста, а ваши аплодисменты — как воздух, которым он дышит на сцене. Спасибо, что были с нами, что слушали, что чувствовали вместе с нами каждую ноту.

Она посмотрела на Марину с нескрываемым восторгом и трепетом:

— Марина, ты сегодня была не просто хороша, — проговорила она тихо, но так, чтобы их услышали все. — Ты была на своём месте. Там, где рождаются великие артисты. Ты столько лет училась слышать музыку не ушами, а сердцем, и сегодня оно заговорило с нами со всеми.

Мать всегда виделась мне эдакой Снежной королевой, не ведающей жалости, с ледышкой вместо сердца. Но разве может бессердечный человек плавить чужие сердца словом? Или она чудовище исключительно для меня?

Мать чуть сжала Маринины плечи, будто проверяя, настоящая ли она, не сон ли это, и продолжила:

— Впереди тебя ждет большая сцена. Этот уютный зал — только начало твоего пути. Тебя ждёт слава, но помни: слава — не цветы и не овации, а огромная ответственность. Я буду рядом, — пообещала мама, и в этом обещании не было ни нежности, ни сюсюканья, только твёрдость и готовность стоять на страже Марининого таланта, правильно Дэн ее называет Цербером! — Я буду требовать от тебя больше, чем кто-либо другой, потому что никто не знает лучше меня, на что ты способна. И я не позволю тебе довольствоваться меньшим.

Жидкие аплодисменты заставили ее ненадолго смолкнуть. В зале завозились. Пригибаясь, галерка поспешила на выход, как и все молодые слушатели, но мать это не расстраивало. А может, она просто не замечала вопиющего неуважения к своей персоне.

— Сегодня ты сделала первый настоящий шаг. А дальше будет только больше. И сложнее. И прекраснее.

И, словно подводя черту под этой речью, она притянула Марину к себе и крепко обняла. Так обнимают не ребёнка, а равного.

А я стояла чуть позади, в полутени, где свет софитов уже не доставал, и держала свои цветы.

Мама ни разу не глянула в мою сторону. Ни «и ты тоже молодец», ни «вы обе были прекрасны», ни даже короткого формального кивка. Для неё в этот миг существовала только Марина, её главная надежда, гордость и будущее. А я… я была просто декорацией, которая помогла сделать этот вечер особенным, но сама по себе не заслуживала чести быть признанной.

Я смотрела, как она обнимает Марину и ставила точку на попытках получить ее признание. Даже если весь мир будет петь мои песни, мне не достанется и доли то, что она отдает сестре. Не это должно стать моей целью. Моя цель — уберечь тех, кого я люблю.

Царапнула шею опустившаяся гильотина знания, что «Курск» недосягаем, как бы я ни билась, я уперлась в нее и подняла. Не сейчас.

После такого прекрасного выступления надо пережить фуршет. Идти туда безумно не хотелось. Кто-то будто тянул за руку, пытался уберечь от большой беды. Прислушиваюсь к себе — и сердце частит. Но почему? Откуда это чувство опасности? Безобиднейшее мероприятие, больше напоминающее фарс, когда Маринин вечер с появлением шампанского превратится в ярмарку тщеславия, и каждая дама попытается козырнуть новым костюмом, платьем или золотым колечком

Как в рекламе, гости стекались в хоровой класс на запах кофе. Не нарядные даже — расфуфыренные. Прошлой мне все здесь казалось нарядным и праздничным, а значит, волшебным, нынешняя я видела все как есть: блеск и нищету провинциальной богемы.

Это в крупных городах — полные залы, гастроли, признание, а здесь такие мероприятия, как устроенный матерью концерт — СОБЫТИЕ, возможность покрасоваться и порисоваться. И они шли. Женщины — одни не просто нарядные, а расфуфыренные, в большинстве своем безвкусно накрашенные, нацепившие все свое золото, как продавщицы; другие — небрежно одетые, серые, с потухшими взглядами. Мужчины — уставшие, красноносые, согнутые безденежьем и бытовыми заботами, отвергаемыми творческой душой, которая жаждет полета, а получает стакан горькой. Мой папа на их фоне смотрелся красавчиком бодрым и свежим.

Надо отдать должное матери, она смотрелась, как гладиолус в цветущем разнотравье: элегантная, немного высокомерная. Выделялась и ее подруга-ректор, Надежда Иосифовна: высокая, тонкая, подтянутая, с чуть крупноватым носом и газельими глазами. На ней экстравагантный и слегка инопланетянский серебристый костюм-двойка, тонкая цепочка с кулоном и единственное кольцо, надо полагать, с изумрудом. Она очень следит за собой, но выдает морщинистая шея, ей около пятидесяти, а может, и больше, она старше матери.

Муж у ректора тоже выдающийся, я только сейчас это оценила, мне-прошлой он казался стариком. Под два метра ростом, косая сажень в плечах, подтянутый, холеный, каштановые волосы волной, волевой подбородок и превосходство в каждом жесте. Три аристократа на Плющихе.

А нет, есть еще пара-тройка изысканных гостей, из которых я знала только пожилую вокалистку.

В хоровом классе все изначально было праздничным: высокие потолки с лепниной, ряды стульев, расположенные амфитеатром. В углу притихли пюпитры, словно они тоже отдыхали после концерта. На сдвинутых столах, накрытых одинаковыми белыми скатертями, стояли тарелки с ветчиной и сыром, корзинки с хрустящими булочками, блестящие блюда с пирожными и фруктами. В воздухе пахло пудрой, духами и, куда же без него, шампанским.

Марина блистала, раздавала улыбки направо и налево. Преподаватели пророчили ей великое будущее. Музыканты из оркестра скромно поздравляли и растворялись в толпе. Даже два одногруппника затесались, вручили по гвоздике, но их попытку стащить бутерброды пресек Константин Леонидович. Моя сестра тайком набрала бутеров и вынесла им.

Звездой номер два была мама. Коллеги изливали на нее свой восторг визгливыми от алкоголя голосами. Хвалили Марину и материн талант педагога.