Меня всегда мучал вопрос, почему умирают дети. В наказание родителям? Может, нечто по какой-то причине не дает им повзрослеть. Добро или зло? Или все происходит просто так. Но раз я здесь, проживаю жизнь заново, это кому-то нужно? Почему я перенеслась именно в миллениум? Не годом раньше или позже? Что я должна изменить?

Я нарисовала знак вопроса и рядом еще один: почему я смогла спасти девочку, когда не должна была? Кто или что вмешалось и всколыхнуло реальность? Из неизвестности дохнуло холодом, и волосы зашевелились. Почему-то они представились антеннами, принимающими сигнал.

Два вопроса без ответа.

Итак, что я могу изменить? Ближайшее событие — наш концерт. В прошлой жизни я его запорола, Марину в филармонию не взяли. Она долго дулась на меня, но не потому, что мечтала там работать, а из-за мозга, съеденного матерью.

Что было потом? Помню, этим же летом, кажется, в конце июля, умерла одноклассница, Милка наглоталась клофелина из-за ссоры с парнем. Просто решила его напугать, и глупость забрала ее жизнь.

Ну и конечно 12 августа. Гибель Курска. Я помню эту боль. Свою — от потери первой любви, Танину — из-за гибели любимого брата. И боль всей России. Столько времени прошло, вспоминаю — и захлебываюсь от отчаянья, как и все, кто слушал сводки новостей, не отрываясь от телевизора, кто смотрел на карту Баренцева моря и пытался понять: почему? И почему их не спасают?

Мне, как и миллионам россиян, были доступны только версии, озвученные СМИ.

Официальная версия легла на страницы отчётов сухими строками: взрыв учебной торпеды, цепная реакция, огонь, вода, обречённый отсек за отсеком. Но любые недомолвки обрастают домыслами, так и с «Курском». Не все согласны с официальной версией.

Одни говорят о столкновении с иностранной подлодкой. И тут же всплывает вопрос, как два стальных исполина могли не заметить друг друга? Эта версия держится на деталях: на странных отметках на корпусе, на поспешности, с которой закрывали доступ к материалам расследования.

Другие шепчут о технической ошибке, о человеческом факторе, о том, что даже самая надёжная машина — всё равно просто машина, и техника может подвести в самый неподходящий момент.

Есть и те, кто ищет в этой трагедии политическую подоплеку и даже эзотерический след.

А что, если все же я смогу предотвратить гибель Эдуарда? И не только его, но и всего экипажа. Только нужно подумать как. Я ж не могу прийти и сказать ему в лоб: «Ваше учение станет последним. Не ходи». Сперва надо сделать так, чтобы Таня мне поверила, а потом…

Потом мы что-нибудь придумаем. Если нормального выхода не найдется, можно будет сказать, что на борту диверсант-смертник установил взрывное устройство. Мне ничего не будет, я несовершеннолетняя. Пошалил ребенок.

Итак. Сегодня шестое июля, впереди чуть больше месяца. В пятницу я отыграю концерт и напомню маме про обещание отправить меня к бабушке. Вернусь назад к двадцатому июля. Заодно Милку напугаю страшной смертью от клофелина.

До двенадцатого августа останется еще три недели. Думаю, мы успеем. Так. Концерт. Бабушка. Спасение Эда. Вроде все правильно.

Таня! Совсем забыла, что мы договорились сходить на море. Заодно расспрошу, когда приезжает Эд, но прежде надо что-то съесть.

Я вышла в гостиную. Услышав гневный голос матери, доносящийся из кухни, остановилась. Дверь была распахнута, и я встала так, чтобы видеть родителей, но оставаться невидимой для них. Мама нервно мыла посуду, каждым движением демонстрируя свое недовольство. Папа размешивал чай в чашке, сидя ко мне спиной.

— Ты думаешь, я слепая идиотка? — голос матери ударил резко, как аккорд в диссонансе. — Все в институте шепчутся! Достали! Оленька эта вечно крутится рядом, заглядывает тебе в глаза, как собачонка! Ты понимаешь, чем это грозит? Старый кобелина!

— Алла, послушай… — ответил папа устало. — Ничего нет. Я даже не смотрю на неё. Она мне в дочки годится! Ты в своем уме? Я вообще ни на кого не смотрю. У меня есть семья. У меня есть ты… и девочки.

— Семья? — Она усмехнулась, — А что ты сделал для семьи? Чего добился? Ты — неудачник. Если б не мои родители, ни кола ни двора б у нас не было! Шатались бы по общагам.

Это было запрещённое оружие, и она знала это.

— Алла, не начинай… — прошептал он.

— Что «не начинай»? Правда глаза колет? Ты ведь сам всё понимаешь. И молчишь. И делаешь вид, что всё хорошо. А я не могу так жить! Я хочу ясности. Я хочу, чтобы ты наконец признался…

Слова сыпались беспорядочно, резко, больно. Папа пытался возразить, но поток обвинений не давал ему шанса. В его голосе звенело недоумение, он действительно не понимал, откуда это всё взялось, почему она так уверена в своей правоте, будто у неё есть доказательства.

Я не помнила, почему они ссорились в прошлом — просто не вникала. Мама шумит — это нормально. Но чем дальше, тем чаще отец вспоминался допивающим очередную бутылку коньяка. А позже его не стало. Но хуже всего, что мне сказали, что отец умер, уже когда бабушка увезла тело, я даже не попрощалась с ним.

Самое поганое, что бедненькой осталась мама. Все утешали ее, шептали: «Какой ужас, как он мог! Эгоист! Слабак! Старый кобель». А я не верю в его измену, потому что знаю его. И я найду ответы на все вопросы.

Жажда жизни — самый мощный инстинкт, она присуща всему живому: траве, пробивающей бетон, соснам, цепляющимся за осыпающийся склон из последних сил, лягушкам, взбивающим масло из молока, инфузориям и амебам. Оно заставляет держаться за стену, когда пол уходит из-под ног, цепляться за перила, когда лестница кажется бесконечной. Это не тихая покорность судьбе, а борьба.

Отец жил в аду с момента, когда они с матерью сказали друг другу «да». Зачем все это терпеть, когда можно просто уйти и жить?

Мне ли спрашивать зачем он терпит! Сама столько лет позволяла себя есть.

Папа очень любил мать. Она была осью его мира, поначалу он думал приручить ее, потом появились мы. Может, поначалу мать сдерживала буйный нрав, проявляла свои истинное отношение постепенно. Когда стало все ясно, он остался из-за нас, понимая, что при разводе мы… теперь уже я останусь с матерью. И она меня загнобит окончательно.

Это самое разумное объяснение, но обычно все не так или гораздо глубже.

А может, мать — паучиха, замотавшая нас в коконы? Отложенные в голову личинки ее манипуляций вылупились, прижились и лишали нас воли.

Вот и сейчас я наблюдала, как мама убивает его каждым словом, взглядом, движением, пьет жизненную силу. Мне безумно захотелось заткнуть ей рот той самой тряпкой, которой она мыла посуду.

Вдохнув, выдохнув, я шагнула в кухню. Мать сразу же замолчала, попыталась изгнать меня взглядом. Опершись на стол, я уставилась на нее не мигая.

— Алена, не видишь: мы разговариваем, — раздраженно протарахтела она. — Выйди.

Я мотнула головой.

— Не выйду. Я есть хочу.

Игнорируя ее, зазвенела тарелками, стараясь шуметь как можно громче.

— Сева, идем! — скомандовала мать.

— Папа, ты мне нужен, — отчеканила я. — Поговорить о поездке в Лунино.

Мать уперла руки в боки.

— Ты посмотри на нее, она уже едет. Ты сначала отыграй достойно!

— Отыграю, не переживай. Так отыграю, что стоя аплодировать будут. — Я обратилась к отцу: — Па, ты же едешь к бабушке, да? Вы ж поэтому ругаетесь? — Я в упор посмотрела на мать. — Он едет. Точка.

Папа улыбнулся восхищенно.

— Солнышко, я с радостью. А мама? — он бросил удивленный взгляд на жену — Правда отпустила?

Алла хотела что-то возразить, но осеклась и кивнув, выпалила, удаляясь в свою комнату:

— Если она хорошо отыграет концерт, пусть едет хоть к черту на кулички!

Мы остались вдвоём на кухне. Папа допивал чай, заедая печеньем, я поставила разогревать борщ и села напротив, подперев щёку рукой, рассматривая каждую его морщинку. Мать не любила готовить, обычно это делал отец или Марина.

— Пап, ты ведь правда ни в чём не виноват? — спросила я тихо.