На первой платформе ждал красный «Икарус». Мы поднялись в автобус последними, пропустив вперед пассажиров, которые будто бы не автобус штурмовали, а Зимний.

В салоне пахло пирожками, сладкими духами и соляркой. Нам достались места почти в самом конце на колесе. Эх, прокатимся с ветерком да по ухабам! Прошлась кондукторша, сверила номера сидений, оставила нам билеты и удалилась. Автобус заурчал, словно пожравший нас сытый монстр, закрыл дверцы и начал переваривать на ходу. Пекло стояло адское. Никаких кондиционеров не было, были штуки наверху, похожие на выпученные глаза, откуда дул раскаленный воздух.

Вот возьми моего ровесника из будущего и помести сюда – он сразу в окно выпрыгнет. Но ведь выживали же как‑то в переполненном транспорте, без смартфонов и кондиционеров и даже умудрялись быть счастливыми. А уж как радовались мелочам! Я кое‑что вспомнила и сказала:

– Тань, а Тань, там, говорят, на Пятом километре есть туча и секонд крутой.

– Чего? – удивилась подруга.

– Ну, толкучка, вещевой рынок, и там гуманитарку заграничную за три копейки продают, можно крутых шмоток набрать на обратному пути, когда узнаем все, что надо. Платье по гривне, по две, по три. А есть кучи по пятьдесят копеек.

Таня задумалась.

– Да, бабушка говорила что‑то такое. Но это ваще другая часть города, если поедем туда, не успеем вернуться.

– Ну и ладно, – легко согласилась я. – Первым делом – самолеты. То есть подводные лодки.

Жара летом на юге начинается с самого утра, и с нашим счастьем, мы сидели на солнечной стороне. Я потянулась и открыла окно.

Позади меня недовольно заскрипел старческий голос:

– Не надо открывать, шквозняк будет, продуеть, заболею.

Я чуть не рассмеялась. Классика! Как бы ни было жарко, всегда найдется тот, кого может продуть. Как так, мне неведомо. Видимо, надо прожить лет восемьдесят, чтобы это понять. Прошлая я считала вопящих старушенций просто маразматичками. А ведь в таком возрасте иммунитет на нуле, и любой сквозняк и правда может стать фатальным. У Таня таким мыслям взяться было неоткуда, и она вскипела:

– Бабуля, какой сквозняк? Жара, сдохнуть можно!

– А ты, пигалица помолчи. Никакого уважения к старшим! Шказала, закрой окно! Иначе заставлю автобус оштановить! – не унималась бабуля, демонстративно кутаясь в кофту.

Таня беленилась, а мне было интересно, ей и правда может навредить сквозняк, или она вредничает.

– Не будем ничего закрывать, – уперлась Таня. – Мы укачаемся, и тогда всем будет весело. Специально к вам развернем и покажем, что ели на завтрак!

Бабка вцепилась в спинку моего сидения и попыталась дотянуться, чтоб закрыть форточку. Но автобус дернулся, останавливаясь перед поворотом, где в салон полезли безбилетчики, рассчитывающиеся с водителем, минуя кассы. Да! Вспоминаю эти времена!

– Ах ты гадина! – бабка уже было потянулась к Таниным волосам, как автобус резко тронулся, и она плюхнулась на место, заорала: – Водитель! Останови автобус! Высади этих вертихвосток!

Пассажиры начали оживляться

Кто‑то возмущался невоспитанным молодым поколением, кто‑то, наоборот, встал на нашу сторону, пытаясь доказать, что при сорока градусов жары сквозняк только в радость. Бабка не унималась, подпрыгивая на месте и верещала. Таня пыталась огрызаться, но я попыталась ее успокоить:

– Не корми вампира. Оно твоей злостью питается. Игнорируй ее.

Бабка разорялась, но штурмовать форточку больше не пыталась, потому что автобус развонялся так, что затошнило, и с закрытыми форточками мы просто задохнулись бы. Через полчаса впереди освободилось два места и мы пересели от греха подальше.

Недовольные вопли на задней площадке вскоре стихли, но только временно. Позже бабка переключилась на двух парней, сидящих позади нее. Ей не понравилось, что они громко разговаривали, и я поняла, что сквозняк ей не мешал, она просто вредная или припадошная, как наша соседка снизу. Не знаю, что они ей ответили, но она осеклась и сидела молча до самого конца нашей поездки.

Я пыталась отвлечься от кровососущих мыслей и смотрела в окно.

Дорога вилась вдоль горы. С одной стороны открывался вид на море, а с другой – на отвесные скалы, нависающие прямо над дорогой. Кое‑где они разрушались, и обломки громоздились причудливо и опасно, но безумно красиво! В двадцать, кажется, седьмом гору тут было мощное землетрясение…

Я задышала чаще, участился пульс при воспоминании о том, что меня убило. Здесь было так же. Огромные валуны катились на город, крушили здания. Город оказался почти полностью разрушенным, поднимался сероводород, и море горело. Некоторые обломки застыли возле самой дороги, если снова тряхнет – сорвутся с места, собирая кровавый урожай.

До 2023 года землетрясений точно не будет, а так, пишут, они случаются раз в сто лет. После них уходила вода из источников, и люди бросали дома, переселялись. Есть версия, что часть Херсонеса ушла под воду после землетрясения.

Раньше самым частым моим кошмаром было все смывающее цунами, теперь прибавится землетрясение. Всю дорогу я смотрела по сторонам и не могла насмотреться, и вонь мне не мешала. Как же все‑таки здорово – жить! И желательно на юге, и желательно в Крыму. Или как там правильно?

Я только сейчас заметила, что подруга мирно посапывала, уронив голову на грудь. Мы миновали Ласпи, и высоко над нами остался Храм Солнца, а дальше дорога тянулась через лес, и вскоре открылась Байдарская долина, которую многие сравнивают с Аляской. Чуть дальше – заброшенный КПП, раньше Севастополь был закрытым, и туда пускали только прописанных или по приглашению, теперь же тут просто околачивались гаишники, потрошили легковушки.

Доехав до горы Гасфорта, я потрясла Таню, она нехотя разлепила веки.

– Танюша, нам где лучше выйти? Где твоя бабушка живёт? Если в Инкермане, то нам уже скоро.

Таня открыла глаза не понимая, где находится и часто захлопала ресницами.

– Фу, блин. Чуть не проспали. Нам выходить на Ялтинском кольце. Тут сядем на маршрутку и доедем. С вокзала дольше получится. На кольце остановите, пожалуйста, – обратилась она к водителю.

Автобус замедлился, свернул в кармашек и высадил нас, что говорится «среди бескрайних полей», где простирались виноградники, взбираясь на холмы и сбегая в долинки, одинокий дом возле остановки, и больше никаких жилищ. Слева простирались плоскогорья, а над ними высилась белесая гора Сахарная головка, к ее подножию жался невидимый отсюда одноименный поселок, прогремевший славой на всю Россию.

– Идем, – проговорила Таня и устремилась к пешеходному переходу, я потопала за ней, отхлебнув воды из бутылки и надев рюкзак. Дальше – огибая кольцо, к серой металлической остановке.

Вдали показалась маршрутка – серый микроавтобус.

– Бежим, это наша! – крикнула Таня, и мы рванули к остановке, благо было до нее метров двадцать. Таня выбежала из кармана и подняла руку, вопя:

– Стой! Стоять, блин!

Маленький микроавтобус, каких у нас в городе не было, издали напоминал мокрицу с усиками‑зеркалами. Он и не думал останавливаться, из открытых окон вывалились чьи‑то зады, локти, сумки.

Таня бессильно опустила руки.

– Ну блин!.. А, нет, не блин. Не наша, эта на Сахарку идет.

Мы проводили ее взглядом, в унисон вздохнули и продолжили принимать солнечные ванны.

– Они часто ходят? – спросила я обреченно.

– Раз в полчаса где‑то. А ты знаешь, как севастопольцы называют маршрутки? – вдруг вспомнила Таня. – Топики! Прикинь? Потому что вот эта машина, что проехала, топиком называется. Какая‑то корейская вроде. Мне Эдик рассказывал, и Дима еще, у него брат здесь учится. – При воспоминании о Диме она загрустила. – А еще тут проезд в конце поездки оплачивается, не как у нас– при посадке. Правда, чтоб до бабушки доехать сидя, нужно занять место на конечной. Кто не успел – тот едет вот так, стоя, в позе «зю».

Я слушала, одновременно прорабатывая в голове план нашего проникновения в институт. Можно внутрь пройти или нет? И вообще, он живой сейчас? Эдик‑то давным‑давно учился. Надеюсь, что да, живой. Если не пустят, буду к людям у проходной приставать.