Жизнь за городом всегда пробуждается на рассвете, лишь только небо начинает светлеть, и засыпает раньше, чем в городе — как только сумерки лягут на крыши домов.

Папа уехал на рыбалку рано утром с каким-то там сыном бабы Зои. Я всегда сплю чутко, потому слышала, как он уезжал. Он шепотом попрощался с бабушкой, которая заботливо приготовила ему тормозок. Затем скрипнула калитка и зашуршали его шаги по гравию. Залаяла соседская собака, а потом залилась воем, словно хоронила кого-то. Я накрыла голову подушкой, чтобы не слышать вой, было в нем что-то тоскливо-потустороннее, ведь недаром говорят, что, если собака зачастила выть, это к покойнику в доме.

Когда я открыла глаза, папы уже не было. Зато бабушка будто почувствовала, склонилась надо мной, поправила сползшее одеяло и тихо сказала:

— Вставай, моя хорошая. Солнце почти встало, а мы с тобой все спим. Так всю жизнь проспать можно.

Я зевнула и лениво потянулась. Вылезать из кровати совсем не хотелось, но и сопротивляться бабушке — тоже.

— А можно ещё пять минут? — пробормотала я, пряча нос в подушку.

Бабушка улыбнулась, села на край кровати.

— Пять минут, это только для нас мало, а солнце ждать не будет. Каждое утро оно рождается заново, и каждый день оно новое. Если проспим, не поймаем его первый лучик.

Я все-таки встала, оделась и прошлепала на кухню умываться. Надела спортивный костюм, потом у что было прохладно, и мы вышли во двор. Туман стелился над огородом, окутывал кусты смородины и висел в воздухе, словно шаль из нежнейшего шелка.

— Смотри и слушай, — прошептала бабушка, останавливаясь у крыльца. — В это время открывается много тайн, которые прячутся от дневной суеты.

Бабушка взяла плетеную соломенную корзину, мы вышли во двор, оттуда — на улицу, а после по еле заметной тропинке, тянувшейся вдоль основной дороги, потопали к полю. Придя на место, бабушка остановилась, поставила корзину на землю и раскинула руки, словно приготовилась обнять что-то невидимое.

— Постой так же, — велела она. — Закрой глаза и постарайся ни о чем не думать. Просто слушай.

Я послушалась. Да ничего ж не слышно, только птицы заливаются. Я воровато огляделась. Что люди подумают, если увидят двух ведьм, замерших пугалами посреди поля? Скепсис будущего сцепился с волшебством прошлого. Я посмотрела на бабушку, которая, кстати, совсем не похожа на цыганку, и решила послушаться, сама ведь вчера попросила ее научить контролировать приступы. Закрыла глаза, раскинула руки, настроилась на птичий перезвон.

Где-то вдалеке закричал петух, недовольно залаяла, а потом завыла собака. Прямо над головой вспорхнула и застонала зазевавшаяся ночная птица, зашелестел травой ветер. А потом я почувствовала едва заметный вздох, словно он доносился из-под земли.

— Слышишь? — шепнула бабушка, — Это земля просыпается, здоровается с нами.

Бабушка стояла и смотрела на горизонт, который начинал светлеть. Словно очнувшись, она качнула головой продолжила, указывая рукой куда-то в сторону речки.

— Там самые правильные травы растут, придется их поискать. Они прячутся. Но искать их нужно не глазами, а сердцем.

Она наклонилась, погладила траву и улыбнулась чему-то невидимому.

— Смотри, вот этот желтенький цветок — зверобой. Видишь, как он тянется вверх? Его надо рвать, когда роса ещё не сошла. До восхода солнца в нём собрана вся утренняя сила, а как луч его коснется, то часть ее заберет. Срывать полностью его нельзя. Оставь несколько стеблей, чтобы на следующий год он снова вырос. Природа жадных не любит.

— А от чего он? — спросила я.

— От простуды, поноса, для хорошего настроения, — ответила бабушка.

Я потянула стебель на себя, но бабушка меня остановила:

— Не тяни. Ты так корень повредишь. Надо травку бережно отламывать у самого основания, или аккуратно отрезать, чтоб больно ей не было, чтобы она не обиделась.

Бабушка наклонилась и что-то достала из корзинки.

— Возьми, как раз подойдет, — в ее руках блеснул нож-складень. — Не спеши, потихоньку срезай. И смотри, чтобы без листьев сухих и пожелтевших. Мы травы собираем, чтоб во время нашей болезни они нам силы давали, у больной травы ее нет.

Я попробовала. Стебель легко поддался, и цветок остался лежать на моей ладони. Бабушка одобрительно кивнула:

— Молодец. А теперь понюхай, как он пахнет?

Цветок пах резко, терпко, горько. Мне показалось, так должна пахнуть июльская ночь.

Дальше мы останавливались почти у каждого кустика. Бабушка показывала мне, чем отличаются похожие травы.

— Смотри, это — мята. Погладь ее листочки. Чувствуешь, какие они шершавые и с зубчиками, видишь? Она холодком и свежестью пахнет. Вот ее рвать можно много, она быстро растет.

Она сорвала листок, растерла пальцами и поднесла к моему носу.

— Сразу на душе как-то уютно становится, правда? Не зря из нее чай заваривают, когда неспокойно. Она тревогу усыпляет. Я приду домой, тоже чай с ней сделаю, как-то тревожно мне. Что-то случится, душа не на месте. Бабушка ненадолго погрузилась в себя, а когда отошла показала мне еще одно растение, которое спряталось в высокой траве.

— А вот она тенёчек любит. Прячется от жары. Это — душица. Если лимона нет, можно в чай класть. Собирай ее цветочки, которые не раскрылись полностью.

Бабушка аккуратно срывала травы и складывала их в плетеную корзинку, перестилая льняной тканью.

— Так нужно делать, чтоб не помять и запах не смешать. — пояснила она. — Все в природе нужно уважать. И относиться бережно, тогда и она тебе добром ответит.

Мы еще немного посидели под старой березой. Где-то заливисто пел запоздалый соловей, приветствуя огнеликого бога. Но стоило первым лучам коснуться земли, птицы начали смолкать. Бабушка развернулась лицом к солнцу и чуть слышно поблагодарила новый день. Какая она, все-таки удивительная! Точно — добрая фея.

— А теперь, Аленушка, пошли домой. Сердце не на месте.

Вспомнился тоскливый собачий вой. Что случилось? Папа? Только не это! Неужели судьбу не обхитрить, и все равно она отдаст смерти того, на кого та положила глаз? Даже думать об этом не хочу.

Сюда мы пришли как-то незаметно: раз — и мы здесь, а назад топали минут десять. Хотелось рвануть вперед, но у бабушки болели ноги, и она за мной не угналась бы. Колючки цеплялись за одежду, будто бы старались удержать, не пустить. Я утешала себя мыслью, что папа — взрослый здоровый мужчина, что с ним может случиться? К тому же он рос в селе, катался на велике, плавал в речке лет с десяти самостоятельно, тонул, вон. Наверняка усвоил урок.

Но воображение снова и снова рисовало кошмарные картины. Вот на него оголенный провод упал. Вот что-то укусило, и начался отек гортани, и он задохнулся. Я совсем разволновалась, и перед глазами стояла яблоня-оберег с пожухшими листьями.

Уже на повороте в наш проулок я заметила снующих туда-сюда людей. Высыпали жители всех восьми домов, от мала до велика, галдели, суетились, казалось, воздух звенит от напряжения. Усатый высоченный мужик, похожий на казака, делил людей на группы. Ищут кого-то? Точно не папу, он совсем недавно уехал.

Бабушка ускорилась, несмотря на ноющие ноги, видимо, слабые суставы — это у нас семейное. Я забрала у нее корзинку с травами и, проходя мимо людей, навострила уши. Женщина лет тридцати пяти, но совершенно седая, всхлипывала на плече пожилого мужчины, такого же седого.

— Лиля, найдется он, — бормотал тот. — Ну себя вспомни, ты же тоже в детстве шалила! Помнишь, как вы с Валей пошли посреди ночи ловить привидение? И заблудились, ну?

Я сбавила шаг, чтобы разузнать побольше. Ясно, пропал сын этой женщины.

— И тоже шесть или семь тебе было, всем селом искали, еще волки тогда повадились. А вы что? Заблудились и заснули. Вот и он так же!

— Феденька ме-меньше, — всхлипнула она и скомкала на груди пышную ночнушку. — Он не по-пойдет далеко. Он пугливый у меня.

Оттолкнув седого, видимо, брата, женщина закричала: