Вернувшись на кухню, я погладила дневник, открыла его в произвольном месте:

30 июля 1995 год

Привет, Сара!

Сегодня мне десять лет! Мама подарила мне новое платье, красивое! В нем я буду встречать гостей. Все говорят, что я взрослая. И я сама выбрала торт и составила список продуктов. Марина помогла мне готовить оливье. Папа сказал, его подарок — сюрприз, и сказал, сегодня будет все, как я хочу! Я даже не играла ни разу!

Вечером придут гости, а мы с Таней и Мариной будем сидеть за столом сами, отдельно и есть мое оливье! Осталось дождаться вечера.

Сара, я пригласила бы и тебя, но ты так далеко!

Мой почерк стал твердым, уверенным, летящим. Я скрипнула зубами, потому что помнила этот день рождения от и до. Так хорошо все начиналось, я и правда подумала, что сегодня мне можно все. То, что написано ниже дрожащей рукой, читать не хотелось, чтобы заново все не переживать.

«Она убила котенка. Сара, она убила моего котенка. Сами сказали, что сегодня все можно, и я принесла его. Оказалось, что нельзя. Ненавижу!»

Последнее слово я написала с нажимом, порвав листок, из-за чего лист с другой стороны пришлось оставить пустым.

Ждать гостей было невыносимо, и я отправилась во двор сама с собой играть, виснуть вниз головой на лесенке на детской площадке. Казалось, весь мир за меня. Недавно прошедший дождь разогнал мальчишек, которых я боялась — резвись сколько влезет. И я резвилась. Играла в «Солдата Джейн», проходила воображаемую полосу препятствий и с каждым шагом становилась все сильнее, и сильнее, и сильнее.

И вдруг — протяжный писк. Я огляделась и обнаружила под скамейкой серого мокрого котенка, совсем маленького. Он дрожал и попискивал. У нас с Мариной никогда не было домашних животных, а этот котенок был таким несчастным. Его могла замучить банда Кукушкина, могли разорвать собаки. Он был таким жалким, что мне показалось, если я не пригрею его, он прямо тут и умрет.

Потому я взяла его — он зашипел, замахал лапами, разодрав мне предплечья, но я прижала его к себе, он успокоился и замурлыкал. Домой я его несла, уверенная, что котенка оставят, ведь сегодня мой день рождения!

Открыла дверь, понесла его в ванную и принялась отмывать. Естественно, котенок разорался, и на крик все сбежались.

— Алена! Это что еще такое? — проговорила мать.

Пальцы разжались, котенка я выронила. Он забился в угол ванной и ощетинился.

— Это мой подарок, — сказала я твердо. — Вы сказали, что мне сегодня все можно. Не надо ничего другого, я хочу этого котенка.

— Кто сказал, что все можно? — удивилась мать и покосилась на папу. — А если ты захочешь дом поджечь? Видик подарить бомжам? Нет, Алена, не все можно. Отнеси котенка, где взяла. Посмотри, он тебя расцарапал! У тебя кровь.

— Но мама! — воскликнула я. — Посмотри, какой он крошка! Его собаки задерут, он умрет от холода.

Тяжело вздохнув, она проговорила:

— Алена, у твоего отца аллергия на кошачью шерсть. Кого ты выберешь, котенка или папу? Это раз. Два, животные — носители инфекций и гельминтов. Три, у нас субтропический климат, уличные кошки чувствуют себя комфортно даже зимой. Четыре, он дикий, его надо приучать к лотку, заниматься с ним, а кто это будет делать? Уж точно не ты.

— Буду! Клянусь, буду!

Но мать меня не слушала:

— У нас дорогая мебель, паркет. Он все испортит и пометит, пока привыкнет к лотку. Так что, Алена, отнеси животное на улицу немедленно.

— Я ей помогу ухаживать, — откликнулась Марина из нашей комнаты.

— Алена, бери котенка, отнеси на улицу, — стояла на своем мать.

Мне казалось, что меня заставляют предать друга, причем слабого, раненого, на что я никак пойти не могла, потому твердо сказала:

— Нет.

— Алена, свои правила ты будешь устанавливать в собственном доме, когда научишься зарабатывать. Пока будет так, как я сказала. Если ты не унесешь котенка, он полетит с балкона.

Может, все обернулось бы по-другому, но я так увлеклась, играя в «Солдата Джейн», что вошла в роль и выкрикнула:

— Ты не посмеешь!

Это была ошибка, куда мне с ней тягаться? Она оттолкнула меня, схватила извивающегося котенка за шкирку и понесла на балкон, бормоча:

— Условия будешь мне ставить? Не советую.

Я бросилась за ней.

— Мама, нет! Не надо, ладно, я унесу его!

Но она была непреклонна и выполнила угрозу. Она всегда делала то, что пообещала. Может, и сама пожалела о содеянном, но отступиться равнялось нарушить сказанное. Котенок тихонько пискнул и исчез в траве клумбы. Я свесилась с балкона, силясь его разглядеть, не увидела ничего и рванула на улицу, долго копалась в траве, но ничего не нашла. Тогда я не знала, что чем меньше существо, тем больше у него шансов выжить при падении с высоты. Скорее всего, котенок сбежал и где-то спрятался с перепугу. Но у меня началась такая истерика, что родители пошли его искать, чтобы предъявить мне: вот он, живой! Но я была уверена, что его, покалеченного, унесла ворона или собаки, и обзывала мать убийцей.

День рождения был испорчен. Я еле успокоилась, но поднялась температура. Мать тоже выглядела расстроенной — видимо, оказалась не готова взять на душу убийство.

Сейчас я понимаю, что не все готовы принять животное в дом, где свой уклад, и, если есть договоренность не заводить живность, ее нарушать не следует. Тем более, у отца и правда была аллергия вплоть до приступов удушья. Но действовать надо мягче. Если бы мой ребенок так поступил, я бы нашла котенку новый дом, лучше время на это потратить, чем потерять доверие ребенка. Да и не поднялась рука бы вышвырнуть малыша.

С того момента, когда спрашивали, кем я хочу стать, я мысленно отвечала: «Хочу стать не такой, как мать».

С мыслей меня сбил папа. Вошел, уселся напротив.

— Лёсик, ты что такое маме устроила?

Он говорил со мной не как с девушкой, как с десятилеткой, и это коробило.

— Я хочу к бабушке, и поеду к ней, — заявила я. — Просто так меня мама не отпустила бы, пришлось поторговаться. Поедешь со мной?

Он отвел взгляд.

— Не знаю, Лёся. Надо с Аллой посоветоваться.

Я не выдержала, всплеснула руками.

— Папа! Ну ладно я — несовершеннолетняя, прав не имею и так далее, но ты-то взрослый! Сколько ты бабушку не видел? Неужели сердце не болит? Ты же один у нее!

Папа заерзал на стуле, потупился и жутко меня взбесил. Ну как так можно? Он же любит бабушку, а ведет себя так, словно продался в рабство или сильно матери задолжал. Почему? Ясное дело, сейчас я об этом спрашивать не стала. Насколько помню, со своими обязанности в универе он отлично справлялся, и командовать умел, а дома он подкаблучник и размазня, что-то тут было нечисто.

Но демонстрировать свое прозрение и устраивать допрос было не время, пусть и очень хотелось. В той жизни я ходила, опустив глаза, и ничего не замечала, а когда повзрослела и попыталась разобраться, почему мать ко мне так относится, все, кто мог ответить, были мертвы, мать же округляла глаза и вопила, как я могла такое подумать! Она для меня делала все, что могла, и даже больше!

А еще отцом папу называть язык не поворачивался. Отец — звучит грозно. Отец — защитник и опора, каменная стена. Папа — что-то мягкое, домашнее. В моей семье мама это отец.

Понимая, что бабушке очень важно увидеть папу, я не побрезговала манипуляцией:

— Па, но как я одна поеду? — И испуганно захлопала ресницами. — Я потеряюсь!

— Да кто ж тебя отпустит, поеду я, поеду!

— Теперь я спокойна, — улыбнулась я.

У нас будет много, очень много времени для разговоров.

— Иди скорее в душ, скоро воду отключат.

Точно! Воду у нас отключали на весь день и на всю ночь, и так было всегда вплоть до моего отъезда на Кипр, люди устанавливали накопительные баки.

Выйдя из ванной, я улеглась типа спать. Мы с Мариной часто имитировали сон; когда у родителей гас свет, Марина сооружала болванку, накрывала ее одеялом и убегала, а я читала под одеялом. Сейчас, вытянувшись на неудобной продавленной кровати, перед сном думала о том, почему Маринка не вышла замуж и не сбежала с Дэном, как планировала. Надо с ней поговорить, намекнуть, что, если очень хочется, то можно, ей-то аж девятнадцать! Она совсем взрослая.