У нас получилось очень приличное трио, пока не присоединилась Танюша на песне «О любви» Чижа. Как раз тот случай, когда у человека поет душа, но как и куда – отдельная история.

Потом Ден сыграл «Восемнадцать берез». После настала очередь «Страны цветов» «Браво», и тут на звуки аккордов вылез Сюткин. Я чуть не вскочила от неожиданности, думая, что мы его призвали музыкой. Присмотрелась – не он, просто похож. Остановившись возле нашего костра, он сказал:

– Опа‑па, а гитару вы где намутили?

Странный какой‑то. Ден продолжил играть, мы – петь. Сюткин уселся на наше покрывало, скрестив ноги по‑турецки, цапнул из миски кусок шашлыка и начал его есть. Жуя, он рассматривал наши лица, а мы таращились на него, пораженные наглостью. Когда он потянулся за вторым куском, а их осталось всего три, Ден доиграл, и Таня спросила:

– Ты кто?

– Как кто? – возмутился он и кинул шашлык в рот. – Андрюха я.

Теперь уже Ден поинтересовался:

– Какой Андрюха? Мы тебя не знаем.

Не до конца прожевав, он начал объяснять.

– Ну, я с Янкой пришел, нормально вроде по… – он не договорил, его лицо вытянулось, он всмотрелся в каждое лицо, напряженно жуя, и встал.

– Епта! Простите, ошибся. В натуре, блин!

Он попятился к морю, споткнулся и чуть не загремел на гальку, но на ногах устоял. Прямо в одежде плюхнулся в воду и стал дико ржать.

– Вот укурок, – задумчиво проговорила Марина.

Ден объяснил:

– Видимо, парень первый раз в чужой компании. Ошибся стоянкой, тут так тропинки переплетаются, черт ногу сломит.

– Давай любимую. – Марина придвинулась к Дену, и он заиграл песню, которую я не знала:

– Послушай это сердце в последний раз, я знаю, будет завтра проигран бой…

Песня была крутая, то ли про Цезаря или какого‑то низвергнутого патриция, то ли это просто аналогии. Наверное, какой‑нибудь «Мастер», они, конечно, крутые, но вокал я слушать не могла, не резонировал.

Тане нравилась музыка попроще, она заерзала и раззевалась, заражая всех. Веки слипались, мир качался и звенел, будто я пьяная. Так и было, только опьянела я от восторга. В обнимку с Таней мы пошли в палатку, улеглись на расстеленное одеяло и засунули под голову рюкзаки. Я легла у стенки, Таня ближе ко входу. Снаружи пела гитара, бормотала Марина, шумел прибой. Таня уснула, положив голову на мое плечо, я потихоньку тоже начинала засыпать.

– Тут ‑тук! – Ден заглянул в палатку, проверяя, как у нас дела. – Малые, все норм? Мы с Мариной пойдем искупаемся и вернемся. Спокойной ночи.

Я кивнула и развернулась к стенке, почти уснула, но услышала шорох. Это точно был не шум деревьев и прибоя – кто‑то ходил рядом с палаткой, загребая ногами гальку. И это не Ден, они только ушли. Сон как рукой сняло. Потом этот кто‑то остановился прямо у входа и громко, с чувством вздохнул.

Я вскочила напуганным сурикатом, Таня дернулась, потому что лишилась подушки в виде моего плеча, и тоже проснулась.

– Ты чего? – недовольно пробормотала она.

– Там кто‑то есть, – прошептала я.

Таня прислушалась и уставилась на вход в палатку. Там снова кто‑то закопошился. Я поймала себя на мысли, что взрослая тетка дрожит, представляя монстров, и страх как рукой сняло.

– Блин, что это еще? – пробормотала Таня.

Обычно резкая и дерзкая, она вцепилась в мою руку так, что палец хрустнул. Снаружи недовольно заворчали. Таня вжалась в стенку, вжикнула молнией рюкзака и зашуршала, часто и шумно дыша.

Палатка распахнулась, и в темном проеме показалась чья‑то всклокоченная голова. От нее несло дымом, луком, перегаром и еще чем‑то терпко‑сладким. Икая, голова качалась и что‑то невнятно бормотала.

Таня наконец нашла, что искала, и темноту разорвал мощный луч фонарика, ударивший по глазам незваного гостя. «Да это ж наш призрак Сюткина», – подумала я.

– А‑а‑а‑а‑а! – заорала подруга.

Сюткин икнул, попытался сдать назад, запутался в собственных ногах и рухнул прямо на Таню, головой ей на бедра.

– Уйди! – заорала подруга и принялась наотмашь хлестать призрак Сюткина.

Тот попытался выставить блок, стоя на четвереньках, но рука подкосилась, и он снова упал. Незваный гость начал отползать назад на четвереньках, задом вперед. Но вдруг остановился, конвульсивно подергиваясь.

– Только не надо тут блевать! – взяла себя в руки Таня, уперлась бедолаге в плечи, выталкивая его, но ничего у нее не получалось.

Я включила ее фонарик и увидела, что призрак Сюткина таранит задом ногу Дена, прибежавшего на наши крики. Схватив пропойцу, он выволок его из палатки и воскликнул:

– За что ж ты прицепился?

Икнув, призрак Сюткина выдал фразу из анекдота:

– Блин, один ты везде живешь.

Все, кто наблюдал сцену, включая соседских парней, прибежавших нас спасать, засмеялись. Призрак Сюткина тоже затрясся от смеха, обмякнув в руках Дена. Он развернул ночного гостя к парням.

– Ваш укурок?

– Наш, – сказали они и уволокли трясущегося от смеха Андрюху.

Из палатки показалась Таня и крикнула вдогонку:

– Вы нам два куска шашлыка торчите, он наш сожрал.

– Малая, он ничего тебе не сделал? – спросил у нее Ден

– Не‑а. Ха. Прикольно вышло.

– Походные приключения, – улыбнулся Ден. – Без них никуда.

Мы вернулись в палатку, но уснуть уже не могли. Таню все время накрывала волна хохота.

– Танюша, ну ты мужчин как магнитом притягиваешь! – подколола ее я.

Она легонько меня стукнула и снова залилась смехом.

Через минут десять в соседней палатке завозились и затихли. Мы с Танюшей вскоре вместе с ними отправились в гости к Морфею.

Проснулись мы ближе к обеду. В палатке стояло пекло, снаружи – тоже, а у костра суетился папа и уже дожаривал порцию шашлыка.

– Папуль! Ты уже приехал? – обрадовалась я.

– Да, подумал, что вы сегодня оголодаете, – сказал папа, поворачивая на огне шампур, – потому что все запасы съели вчера. Еще немного мяса купил.

Из нашей палатки выбралась Таня, зевнула, потягиваясь. Марина и Ден скакали по горячим камням, мокрые, загорелые. Пока мясо готовится, мы с Таней решили уйти в заплыв. Море встретило нас приятной прохладой. Мы погребли в сторону скалок, торчащих из воды, и немного понырять. Заплыв за камни, нашему вниманию открылось лежбище нудистов, сверкающих на камнях голыми задами. Эх, не поныряем. Мы развернулись в другую сторону, но там на камне сидел призрак Сюткина, болтая в воде ногами. Ему явно было нехорошо.

– Привет, Андрей! – запела Таня, приближаясь к нему.

Захохотало все побережье. Призрак Сюткина оказался совсем юным, было ему лет семнадцать, он устыдился, сменил окрас с зеленого на малиновый и нырнул, погреб к берегу. Его заметили нудисты и поддержали Танину инициативу:

– Привет, Андрей!

Парень ломанулся к себе на стоянку и больше ее не покидал.

– Он что, ко всем приставал? – удивилась Таня.

– Похоже на то, – кивнула я, уловила аромат шашлыка. – Поплыли к берегу, меня запах влечет.

Таня запела, гребя к берегу:

– Как хорошо прилечь на травке и что‑то вкусное умять. Люблю поесть, люблю почавкать, и похрустеть, и пожевать…

Подкрепившись, мы перенесли покрывало в тень деревьев и разлеглись на нем, слушая звон цикад.

Папа и Ден решили добыть мидий. Никогда раньше не видела, чтобы папа нырял. Оказывается, у него даже маска была с трубкой и ластами, которые он принес с собой. Маску у него выпросил Ден и скрылся в морской пучине.

Через полчаса они притащили пакетик мидий и три маленьких рапана. Подумалось, что в будущем на побережье мидии почему‑то перевелись, а сейчас вон, просто растут.

Время пролетело незаметно, и меня накрыла тоска. Когда проходит праздник, который очень долго ждешь, остается опустошенность. Потому что каждый миг – особенный, второго такого не будет. И жизнь не перепишешь с чистого листа. Начать заново можно, но переписать прошлое… Я сама себя остановила. Но, получается, я – сбой в матрице? Я сломала эту систему и проживаю жизнь заново?