Улегшись на диване, я принялась читать стихи. Как раз «Онегина» в памяти освежу. Но тут были только стихи — то, чего мне сейчас не хватало. На третьей странице красовалось раскидистое дерево, под ним — всадник. «Анчар».

…К нему и птица не летит,

И тигр нейдет…

Меня как молнией ударило.

— Бабушка! — воскликнула я, пораженная пониманием.

Бабушка поднялась, отложила газету. Я сбивчиво объяснила:

— Ба, девочка и женщина, Жанна и Женя. Я говорила, что мне показали дерево, ну, в видениях. Вот оно! — Я раскрыла книгу. — Анчар. Ядовитое дерево, которое все вокруг себя убивает. Жанна — и есть анчар? Она убила дочь, да? Я правильно поняла.

— Ты же слышала, что я ей говорила. Да, все так и есть.

— Неужели у Жени нет шансов? — пробормотала я жалобно.

Бабушка пожала плечами.

— Все в руках Господа. Она не просто ее убила, она ей уйти не дает, держит. Получится ли у нее… не знаю. Хотя… — бабушка посмотрела на меня так, словно пыталась что-то прочесть на моем лице.

— Идем со мной, — наконец сказала она, кивнула на стол у окна. — Хотя нет, сиди. Я сейчас.

Вернулась она минуты через две с берестяной шкатулкой и достала оттуда небольшой прямоугольный сверток в красной атласной ткани. Развернув сверток, она расстелила ткань на столе. В руке у нее осталась колода карт. Обычная игральная колода, немного потрепанная, но только немного крупнее привычной, и с золоченной рубашкой.

— Кажется, я поняла, что тебе нужно, — сказала бабушка, тасуя колоду. — Видения — это сложно, непонятно, и можно здорово ошибиться. Если правильно спрашивать, карты отвечают на вопросы точнее.

Мой разум воспротивился. Карты, цыгане, развод на деньги… И сразу же вспомнилась уличная цыганка, которая знала.

— Так карты — зло, разве нет? Разве верующим можно гадать? — удививлась я, вспоминая, что в деревнях христианство и язычество живут бой о бок и не конфликтуют.

Бабушка усмехнулась.

— Карты — просто символы на бумаге. — Она достала бубновую даму. — Где тут зло? Это ты, между прочим. Зло приходит, если его позвать. Карты — просто инструмент в твоих руках, подсказки, не более.

Она достала четыре карты и разложила их на ткани картинками вверх.

— Смотри, масти — это четыре стихии. Трефы — земля. Все, что материальное: дом, работа, деньги. Бубны — это огонь. Наши эмоции, желания, наш внутренний мир. Они — движение вперед. Черви — вода. Наша интуиция, любовь, все то, что живет в нашем сердце. И, смотри, пики. — Она достала пиковую даму. — Это не всегда плохо. Пики относятся к воздуху. Все наши мысли, слова, поступки. Ну и, как все привыкли, зло, сотворенное человеком.

Неприятие такого способа познания таяло. Карты словно оживали в бабушкиных руках.

— А как же их читать? — взяло верх мое любопытство.

Бабушка кивнула и разложила карты веером.

— Надо учиться слушать. Несколько карт вместе — это разговор. Одна карта — слово, две — фраза. Нужно смотреть, какие карты легли рядом, как переплелась линия. Ты научишься. Время нужно.

Она пододвинула колоду ко мне.

— Теперь ты. Просто вытяни три карты и посмотри на них. Не торопись А потом скажи, что тебе приходит в голову, даже если ответы тебе покажутся нелепыми.

Я протянула руку и вытянула три карты, разложив их перед собой.

Первая — черви. Девятка

Вторая — трефовый король.

Третья — туз пик.

— Девятка червей… — проговорила я медленно, прислушиваясь к себе. — Что-то нежное и глубокое. Любовь?

Бабушка сидела молча, не кивала и не подсказывала, давая мне право прислушаться к ощущениям.

— Трефовый король… — Я провела пальцем по краю карты, не касаясь рисунка. — Мужчина, средних лет… Серьезный, семейный.

Я перевела взгляд на третью карту.

— Пиковый туз. Смотрит вниз… — Я подняла глаза на бабушку, — Несчастье? Смерть. Я сейчас говорю то, что вертится у меня в голове… Первые попавшиеся мысли. Это нормально?

Бабушка кивнула.

— Вот это и есть чтение. Бесполезно гадать по книжкам, каждому карты скажут по-своему. А что ж это за король, деточка?

Бабушка загадочно на меня посмотрела, улыбнулась, затем аккуратно собрала колоду и завернула ее обратно в ткань. Я нервно заерзала на стуле. Не хочется сейчас рассказывать ей про «Курск» и о своей неразделенной любви. Точнее, о любви девочки, чье место я заняла.

— На сегодня хватит. — Сказала бабушка. — Спрашивай, не настаивая на ответе. Учись потихоньку, тренируйся каждый день, и научишься. Но о себе не спрашивай, они этого не любят. Путаться будешь.

Она встала, подошла к окну, открыла форточку, и в комнату ворвался свежий порыв ветра. Подождав, пока она уйдет, за запрокинула голову к небу и мысленно спросила: «Получится ли у меня спасти 'Курск»?

Неумело перетасовав колоду, я вытащила три карты, положила их рубашками вверх. Переворачивать было страшно, но я пересилила себя.

Пиковая шестерка. Трефовый король. Пиковый туз носиком вверх.

Будто бы равнодушный голос диспетчера прочитал: «Этот путь предопределен. Судьба его решена».

Сама не заметила, как с губ сорвалось:

— Твою мать!

И как это понимать? Не стоит и пытаться⁈ Но пиковый туз носиком вверх — это не смерть. Плохо, когда он смотрит вниз.

Еще раз задав тот же вопрос, я выбрала три карты, но голос больше не звучал, образы не приходили, и получалась околесица.

Я не согласна! Я сделаю все, чтобы доказать: это чушь. Нет никакой предопределенности! Все меняется, и судьба меняется. Разозлившись, я спросила, застанем ли мы мать с любовником, если вернемся раньше.

«Она ходит по тонкому льду и в шаге от того, чтобы поскользнуться», — прозвучал голос диспетчера, и это было похоже на правду.

Его ответ на предыдущий вопрос начал смазываться, таять. Боясь его потерять, я метнулась к сумке, вытащила дневник и записала слова диспетчера на полях слово в слово. Потом — ответ на вопрос про мать и любовника.

Как все мутно, а можно конкретнее? Психанув, я спросила: «Есть ли у меня нынешней красные трусы?»

Диспетчер, которого я прозвала Болваном, будто бы обиделся, но ответ дал: «Пока нет, но, если будешь прилежно трудиться, ты их получишь».

Очень интересно!

Бабушка позвала меня чаевничать, но я мучила карты, вопросы задавала простые типа «Закончится ли сегодня дождь»? Но внятный ответ получила только на этот вопрос. Болван пообещал, что скоро закончится, я его похвалила. Подумала, вот бы он так всегда отвечал!

После двенадцатого ответа Болван замолчал, устал. Я попыталась читать смысл, опираясь на интуицию, но получалась чушь.

В полпятого дождь как выключили, тучи разошлись, и в дом через форточку брызнуло солнышко. В пять с улицы донесся звонкий голос Корефанки:

— Але-она! Алена, ты гулять выйдешь?

— Да! — отозвалась я и рванула кататься на велике по лужам, ведь мне осталось всего три дня.

Но что мне мешает приехать в августе, если я заскучаю?..

Что-что… Граница, блин. Бабушка живет пока в другой стране. Без папы я никуда уехать не смогу. Значит, отрываться по полной!

Вернулась я в половину одиннадцатого ночи, мокрая, но счастливая, и одновременно с главной дороги свернула папина Жужа. Хлопнув дверцей, папа направился к калитке, потом заметил меня и ссутулился, будто чем-то провинился передо мной.

— Лёся, — проговорил он потухшим голосом.

— Дай угадаю, — проговорила я, заводя велик во двор, — нам нужно уехать раньше?

— Откуда ты узнала?

— Па, только давай не ночью, а? — взмолилась я. — И не завтра. Давай восемнадцатого? Пожалуйста, один денечек, мне тут так хорошо!

— Хорошо, — легко согласился он. — Девятнадцатого мне надо вернуться.

Уж не материны ли это проделки? Неужели я не успела, и он едет прямиком в ловушку?

— Что случилось? Па⁈ Что-то серьезное? — разволновалась я.

— Умер друг. Инсульт, — проговорил он как-то отстраненно. — Его дети далеко, и меня рядом не было, чтобы помочь, а теперь какая разница… Но ты права. Мы поедем следующей ночью. У тебя будет целый день.