Утирая слезы, Анька проговорила:

– А давайте пообещаем, что… что будем дружить и дальше. И через год, и два, и десять лет! И не забудем друг друга.

Как же трогательны и искренни детские обещания. Я не сдержала чувств:

– Обещаю, что навсегда запомню этот вечер, и это лето. И тебя, Анюта, ты такая классная! И, конечно же, Никиту. И обещаю вернуться. Все будет так же и даже лучше.

Анька шмыгнула носом раз, другой, скривила рот и разревелась, как маленькая. Наверное, ее не любили в классе, у нее не было подруг, и ей обидно меня терять, потому я предложила:

– Сейчас я принесу тетрадь, и обменяемся адресами. И напишем, когда у кого день рождения. Будем писать друг другу и поздравлять с праздниками.

Вспомнилось, как мне не хватало такого друга, и я была вынуждена писать Саре Коннор. Попытаюсь их поддержать хоть так.

Я вынесла тетрадь, и каждый принес по тетради, мы сели на ступеньке, соприкасаясь боками, и писали друг другу комплименты. Пожелания, рисовали смешные картинки. Не замечая, как уходит время. Стемнело. Первой позвали Аньку, потом – Никиту, и я осталась одна под фонарем, пропахшая «гвоздикой» от комаров, с тетрадкой, где мои новые друзья оставили по кусочку души. Дома почитаю, а то расстроюсь.

Вышел папа, принялся грузить вещи в машину. Я уже собралась открывать дверцу, как бабушка, вскрикнула, всплеснув руками.

– Ох, старость – не радость! Погоди‑ка. Чуть не забыла. Голова дырявая! – И убежала в дом, позабыв о больных коленках.

Вернулась через минуту, вложила мне в руку бархатный мешочек и тихонько шепнула.

– Вот, я хранила их для тебя. Думаю, они расскажут тебе много интересного.

Она обняла меня крепко‑крепко, поцеловала в макушку, затем звонко чмокнула в обе щеки и отошла назад, словно понимала, что может меня не отпустить.

Не реветь! Не реветь! Держаться помогало только осознание, что я снова сюда вернусь, и она будет жива.

Взгляд упал на яблоню с пожухшими листьями. И папа будет жив, я не позволю матери его сжить со свету.

Я откинулась на сидение и приготовилась к долгой дороге домой. Туда, где меня ждет неизвестность и куча нераскрытых тайн. До свидания, мой маленький волшебный домик. Я обязательно к тебе вернусь.

Как только бабушкин дом скрылся из виду, я достала ее подарок. Очень бережно развязала бордовый бархатный мешочек и вынула совершенно новую колоду карт. Она была довольно крупной и странной – на ней вместо обычных чисел, мастей и изображений королей, дам и валетов пестрели картинки. Много, очень много карт. Я не поленилась и пересчитала их: пятьдесят два изображения, никак не связанных между собой. Дороги, корабли, ликующие люди, заключенный в тюрьме, мужчина, прислонивший к виску пистолет. И что мне с ними делать? В какой последовательности раскладывать? На мгновение охватило отчаянье, что ничего не пойму и не справлюсь.

Следом пришло утешение, что, будь так, бабушка не дала бы их мне.

Будет ли подсказывать Болван? Эй? Я прислушалась к ощущениям и поймала себя на мысли, что, если это что‑то разумное, оно может обидеться на Болвана, и надо бы его переименовать…

Пришел ответ, что не надо, оно не разумное, а как нейросеть, что ли.

Эфемерная нейросеть. Забавно!

Захотелось испытать карты прямо сейчас, но откуда‑то я знала, что нужен другой настрой, да и внимание папы привлекать не хочу, еще лишнего сболтнет матери, и мозг мой будет изнасилован в особо грубой форме. Я вернула их в мешочек и спрятала в карман дорожной сумки.

Наверное, час ехали молча по черной дороге, из освещения были только слепящие фары редких встречных машин, и я не отвлекала папу, а когда выехали на относительно ровный освещенный участок, мне захотелось поговорить, тем более. Папа раззевался, и его внимание надо было переключать, чтобы не задремал.

– Па, ты ж знаешь, что я на велосипеде кататься научилась? Папа? – обратилась я к нему, легонько коснувшись рукой его плеча.‑Ты слушаешь меня вообще?

Папа вздрогнул, глянул на мое отражение в зеркале заднего вида.

– Прости дочь, что ты говорила? Я просто никак не могу поверить, что Николай Михайлович вот так ушел…

Я напрягла память и поняла, что не знала его ни в той, ни в этой жизни. И еще осознала неприятный факт, что ничего не знаю о папе. Чем он живет, с кем общается, что любит, кроме музыки и нас. Это нужно срочно исправлять.

– Николай Михайлович был твоим другом? – поинтересовалась я, устроившись посередине сидения так, чтоб папе хорошо было видно меня в зеркало заднего вида.

– Больше. – Папа съехал на обочину у поля с подсолнечником, включил аварийку, достал пачку «Элэма» и закурил, выпуская дым в открытое окно. – Можно, я не буду больше прятаться? Ты уже большая девочка.

Я кивнула, и выйдя из машины, пересела на переднее сиденье. Отец продолжил, стряхивая пепел в открытое окно.

– Он мне был, как отец. Друг, наставник, коллега. Когда я только пришел работать, еще зеленый и неопытный, он взял меня под опеку. Я тот, кто я есть, во многом благодаря ему…

Он потушил окурок о крышку пепельницы, положил окурок в спичечный коробок и потянулся за следующей сигаретой.

– А почему ты никогда не рассказывал о нем? – Возможно, я ошибалась и просто не помнила, но решила уточнить.

– Говорил. Но кому оно надо? Да и неважно уже. Человека нет, понимаешь? – Его глаза заблестели.

Я погладила его по руке и уткнулась носом в папино плечо.

– Прости, пап. Я столько всего упустила из твоей жизни. Если тебе станет легче, расскажи, что с ним случилось? Если неприятно, не надо, я пойму.

Отец посмотрел на меня странно, словно видел в первый раз, и сказал:

– В прошлом году он похоронил жену. Она сгорела от рака буквально за месяц. Антонина Николаевна была его музой, его поддержкой, его жизнью. Он не справился и начал топить горе в бутылке…

Ох, папа, если б ты знал, что тебя может ждать похожая участь буквально через полгода…

– Позавчера он возвращался домой, приехал на автовокзал за билетом. Ему стало плохо. Он упал… Давление… – Голос папы зашелестел, как целлофановый пакет: – И, представляешь, все просто шли мимо, брезгливо отворачиваясь! Милиция приняла его за алкоголика, потому что перед этим он выпил бокал коньяка. Они даже не вызвали медиков! Бросили его умирать на облеванном бетонном полу! Народного артиста, собиравшего полный зал!

Вспомнились слова бабушки, что слава – это ветер. Сегодня есть, завтра улеглась. И боль отца медленно переползла в мою душу.

Отец уронил голову на руль и беззвучно зарыдал. Я растерялась, никогда не знала, что делать, когда люди плачут, особенно в таких случаях. Сказать, «держись, все пройдет» – это обесценить чувства, начать жалеть – тоже неправильно. Человек, переживший смерть близкого, должен пройти все стадии горевания полностью. И лучшее, что мы можем сделать – быть рядом, если он попросит, и просто выслушать.

Я молча гладила отца по волосам, пока не заметила, что он так и уснул, уткнувшись лицом в руки, обнявшие руль. Папа, мой любимый папочка! Теперь у тебя все сложится иначе. Я обещаю тебе.

Боясь его разбудить, я тихонько сидела рядом. Вспомнила про карты, решила с ними познакомиться, но стоило тихонько хлопнуть дверцей, как он проснулся, растерянно заморгал и завел мотор.

– Извини.

– Па, ну что ты! Ты же живой! – проговорила я.

Дальше ехали молча и очень медленно из‑за выбоин на дороге. Рокот мотора и «Дидюля» укачивали, и вскоре меня унесло. Ненадолго я проснулась уже утром на таможне, подняла голову, посмотрела в лицо молодого, худого и еще не насосавшегося крови таможенника, уронила «Здрасьте» и снова уснула. Вторую таможню не помню. Проснулась я уже днем от того, что меня подбросило на сиденье и от папиной ругани, оказалось, он вовсе не джентльмен!

– Попал в выбоину, – проговорил он, схватил сигареты и пошел смотреть, что с машиной. Запахло сигаретным дымом, папа походил вокруг машины, покачал ее и сел за руль.

– Вроде нормально. Поехали.