– И как давно ты пишешь? – не мог прийти в себя отец.

Хотелось сказать, что лет двадцать уже, но я вовремя опомнилась.

– Совсем недавно. Это один из первых моих стихов.

Папа встал, подошел ко мне, поднял за руку с банкетки, притянул к себе и обнял. Марина тоже не смогла остаться в стороне и, подойдя ко мне сзади, тоже обняла. Получился бутербродик – я между двух моих самых любимых людей. Только лишь за эти мгновения я должна быть благодарна мирозданию, подарившему мне второй шанс.

– Алена, я горжусь тобой! – поцеловал меня в макушку папа, – ты не перестаешь меня удивлять. Марина, а ты знала?

– Да, – призналась она, – Алена мне первой сыграла, и я тоже обалдела.

Мы постояли еще с минуту молча, потом Марина отпустила меня и умчалась к выходу. Папа еще немного постоял, дыша мне в волосы, затем отпустил и снова уселся читать газету.

Вспомнив про бульон на плите, я убежала на кухню. Наверно, он перекипел, придется процеживать, все равно уже прозевала. Любуясь на сестру, которая прихорашивалась у зеркала, я на пару секунд задержалась.

– Красивая, красивая! – заверила ее я.

Она улыбнулась, открыла дверь и уже собиралась выходить, как двумя этажами ниже истошно заорал кот, затем закричала мама, загрохотало что‑то железное, скатывающееся по ступенькам. Марина с перепугу уронила сумочку, мы выскочили на лестничную площадку и посмотрели вниз.

Прямо под нами в боевой стойке стояла соседка, а напротив нее ­– мокрая от груди до самых пяток мама. Она не просто орала, она ревела, как раненая медведица.

– Да что ты позволяешь себе, старая ведьма! Я сейчас милицию вызову!

Угрозы на «ведьму» не действовали, она, наоборот, продолжала нападать:

– Это я вызову, тварь паскудная! Ты моего Леопольдушку придавила! Скотина!

Мать не могла прийти в себя от такой наглости. Она, как рыба, хватала ртом воздух и ничего не могла сказать, пасуя перед грубой силой. Потом заметила нас. Ох, зря мы не спрятались!

– А вы чего уставились! – гаркнула она, – вызывайте милицию! Что вы смотрите на мать, как на посмешище!

Мы с Мариной переглянулись и скрылись в квартире, нам навстречу из гостиной летел перепуганный отец.

– Что случилось? Кто шумит?

– Мама… Там Армагеддон, – махнула рукой Марина.

Папа побежал спасать мать, мы остались слушать, стоя у приоткрытой двери.

– Сева! Ну что ты стоишь! Сделай хоть что‑нибудь! – не успокаивалась мать, пытаясь открыть запертую дверь соседки.

Зная характер отца и его отношения к конфликтам, могу представить, как ему сейчас несладко. Но он все‑таки подергал ручку двери и прокричал:

– Елена Захаровна, ну что ж вы так! Разве можно! – решил посрамить соседку отец.

Мать взорвалась окончательно.

– Ты мужик или кто? Что ты сопли распустил!

Она психанула, и, судя по приближающимся шагам, стала подниматься в квартиру. Мы прошмыгнули в комнату, закрылись и встали у двери. Наверно, сейчас нужно будет спасать отца.

Хлопнула входная дверь, мать прямо в обуви прошла в ванную и закрылась там, включив душ. Ей повезло – воду не отключили. Следом вошел папа. Постоял в коридоре, вздохнул и направился на кухню.

Марина села на кровать и грустно заметила:

– Эх, накрылось мое свидание медным… ведром. Интересно, что там произошло?

Я пожала плечами.

– Скоро узнаем.

Мама просидела в ванной минут двадцать, не знаю, отмывалась ли от грязной воды или от того, что ее опозорили. Страшно представить, как пострадало ее самолюбие. Но сейчас я больше переживала за отца – она его сожрет.

Марина выглянула во двор и помахала кому‑то рукой. Я посмотрела в окно– в засаде за кустом лавровишни сидел Ден.

– Как думаешь, мама в таком настроении будет спрашивать, где я? – поинтересовалась Марина.

Пожав плечами, я ничего не ответила. Меня интересовало, что происходило за дверью.

Мама покинула ванную и пошла в комнату. Странно, что скандала не случилось.

Марина на свой страх и риск выскользнула из комнаты, и через пару минут я из окна наблюдала, как они с Деном, прячась за кустами, убегают со двора. Сегодня он без мотоцикла, а может, оставил его где‑то за углом.

Бульон! Я побежала на кухню: от полной трехлитровой кастрюли осталась ровно половина. Ладно, немного разбавлю. Я почистила картошку и забросила в кастрюлю, порезала овощи, натерла на терке капусту и свеклу. Люблю борщ, но готовить его невыносимо долго. Только я успела закинуть ингредиенты в бульон, как на кухню ворвалась мама. Если б она могла испепелять взглядом, уже сгорело бы всё и все.

– Что ты тут делаешь? – гаркнула она на меня.

– Готовлю борщ, – приготовилась я держать удар.

– Готовишь? Ты? Борщ? – мама злобно расхохоталась, – Ну, давай. Переводи продукты. Может, зря я тебя учу играть? Пойдешь в кулинарное училище?

Ой, мама, сколько ж в тебе желчи! Я молча помешивала борщ, спиной ощущая, как она буровит меня взглядом.

– Алла, ты вместо того, чтобы издеваться, лучше б попробовала, как она готовит, – прозвучал за моей спиной голос папы.

Я обернулась. Он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди.

Мама пренебрежительно фыркнула.

– Да что вы! И это мне говорит тот, кто даже честь жены не смог защитить!

– А что ты хотела, чтоб я с ней сделал? Ударил? Оскорбил? Она – больной человек, Алла!

Мать отвернулась к нему спиной и уставилась в окно.

– Я не знаю. Но хоть что‑то! Ты просто стоял и смотрел, как она меня оскорбляла! Мне даже находится теперь рядом с тобой неприятно! Тряпка.

Я хотела попробовать борщ, набрала в половник, уже почти поднесла ко рту, чтоб подуть и остудить, но от слышанного уронила его на пол. Брызги разлетелись во все стороны, попав маме на ноги.

Она взвизгнула.

– Да что это за издевательство! Уйди вон отсюда! Иначе я эту стряпню тебе на голову надену, – ее трясло от злости.

Уходить я не торопилась. Не потому, что мне хотелось разозлить мать, а потому, что было жалко приготовленный обед. Я знала, что она реально может его испортить, и готова была за него биться.

– Алла, успокойся, – вмешался папа, – я понимаю, ты расстроена, но не вымещай зло на ребенке. Это неправильно!

Мать всплеснула руками.

– Неправильно? Да что с вами случилось после вашей деревни? Вас там подменили? Вы оба в неадеквате.

Она вылетела из кухни и закрылась в спальне.

Я подняла половник, вытерла пол и сделала огонь тише. Честно признаться, сдерживаться было сложно, и сейчас я чувствовала себя так, словно по мне проехали катком.

Папа сел за стол и сжал голову руками.

– Алена, – обратился он ко мне, – не пойму, что с ней происходит? Я не выдерживаю.

– Па, она всегда такой была. Ты просто не замечал. – констатировала факт я.

Он уронил голову на руки, изредка покачивая ею, словно не соглашался со своими мыслями. Я чувствовала, как ему плохо. Разочаровываться в любимом человеке – все равно что сдирать с себя кожу заживо. Иллюзии, в которых мы живем долгое время, заматывают, как в кокон, а когда они рассеиваются, мы оказываемся уязвимыми. Правда настигает, и становится невероятно больно от того, что таким трудом созданный мир – просто замок из песка. И мы боимся истины, грозящей смыть его волной прибоя.

– Папуль, – я выключила борщ, подошла к папе сзади и обняла его, положив голову ему на спину, – мы с Мариной уже взрослые. И никогда не станем любить тебя меньше, чтобы ни случилось.

Тему развивать я не стала – он еще не готов. Но при таком поведении матери, думаю, через пару месяцев мы точно будем искать квартиру, если не раньше. Предлагать папе обедать было бессмысленно – аппетит испорчен.

Оставив папу на кухне, я закрылась в своей комнате. Не хочу, чтоб мать вошла и увидела, что Марины нет.

Как же отвратительно получается! Ведь родительский дом должен быть тем местом, куда хочется вернуться, где любят и ждут. Именно в нем снова можно почувствовать себя маленькой, поностальгировать о безоблачном детстве. Мне же из дома хочется бежать сломя голову и роняя тапки. Далеко и навсегда.