— Вообще-то я искала отель или что-то в этом роде, — говорю я ей, — И, может быть, столик, чтобы перекусить, если есть свободный?

Она снова смотрит на синяк, а затем переводит взгляд на Харпер:

— Конечно, — кивает она, — я провожу вас к столику и дам номер местной гостиницы, хотя не уверена, что у них найдется что-нибудь свободное.

— Спасибо, — вздыхаю я, благодарная за помощь, и следую за ней обратно через закусочную.

Пока глаза все еще смотрят, разговоры, которые прекратились, когда я только зашла, теперь возобновились, только тише, но, по крайней мере, они снова болтали.

— Хорошо, что я могу предложить вам выпить, пока вы изучаете меню? — спрашивает девушка.

— Можно мне молочный коктейль?! — выпаливает Харпер.

— Я уверена, что можно, — тепло улыбается девушка. — А для мамы?

— Только воды, — говорю я, отказываясь от вина.

У меня нет времени решать свои проблемы, и сейчас не время, даже если бокал-другой был бы кстати.

— Сейчас вернусь, а вы выберите, что хотите съесть!

Я киваю, наблюдая, как она уходит, ее походка меняется с расслабленной на торопливую по мере того, как она удаляется от нас, и она практически выбегает через двери, ведущие из главного бара, дверь с грохотом захлопывается за ней. Я беспокойно переминаюсь с ноги на ногу, руки начинают потеть, пока я смотрю, но на самом деле не вижу меню.

— Ооо! — Харпер возбужденно ерзает. — У них есть макароны! Мои любимые!

Я оглядываю бар, ловя на себе взгляды нескольких посетителей, которые слишком быстро отводят глаза.

Мне никогда в жизни не было так неуютно. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я выросла в городе, среди людей, которые не заботились друг о друге, но делали вид, что заботились. Я всегда была в толпе, но никто никогда не смотрел на меня. А теперь я здесь, в этом маленьком городке с людьми, которые, вероятно, все знают друг друга и историю каждого. Сомневаюсь, что здесь много чего происходит.

Именно этого я и хотела.

Мне нужно было место, где никто не знал, кто я и откуда пришла, место далеко-далеко от них — от него. Стало бы лучше, верно? И кто знает, собиралась ли я вообще оставаться здесь надолго. Я могла бы справиться с этим на какое-то время. Я могла.

Когда девушка, наконец, возвращается с напитками, она, как и обещала, кладет листок бумаги с номером, нацарапанным на лицевой стороне, но на ее лице больше нет улыбки.

— Здесь я буду откровенна, — шепчет она, бросая взгляд на Харпер, чтобы убедиться, что она занята молочным коктейлем и не подслушивает, — У нас в городе не так уж много новых людей, особенно таких, как ты.

Я нервно сглатываю.

Ее взгляд смягчается:

— Ты от кого-то убегаешь, милая?

Движение позади девушки привлекает мое внимание, и я замечаю мужчину, ненамного старше девушки передо мной, который пристально смотрит на нас. Бросив взгляд на ее руку, я вижу обручальное кольцо у нее на пальце, и я понимаю, что это ее муж, и он наблюдает за ней, как ястреб, как будто я могу представлять угрозу.

— Нам просто нужно где-нибудь остановиться на пару дней, — тихо говорю я ей.

Поделиться своей историей — значит вызвать вопросы, а вопросы привели бы к расследованиям. Я не хотела, чтобы люди копались во мне или моем прошлом, я не хотела ничего, что могло бы привести его к нам. Я не могла так рисковать.

Она изучает мое лицо, ее губы печально опускаются.

— Я позвонила заранее, сказала им, что ты свяжешься с ними. У них будет готов номер в течение часа.

Слезы наворачиваются на мои глаза:

— Спасибо тебе.

— Ну что ж, — она встает, все сочувствие, которое было на ее лице, исчезло мгновение спустя, и теперь она сияет. — Что я могу предложить вам обеим?

Харпер заказывает макароны, когда я выбираю рыбу, и девушка даже приносит несколько раскрасок, чтобы развлечь Харпер, пока мы ждем.

Я почувствовала, что немного расслабляюсь, по мере того как тепло этого места уносит тревогу, которую я таила в себе три дня, и в комнате становится все громче и громче, шок от моего прибытия теперь прошел.

Мы с Харпер едим, и я плачу за еду, прежде чем собрать все сумки. Я позвонила в гостиницу после того, как девушка ушла от нас, чтобы сделать заказ, и она была права, пожилая женщина по телефону пообещала, что для нас есть номер, и будет готов, когда мы прийдем.

— Я провожу вас! — та же девушка, которая обслуживала нас в закусочной, быстро подходит к нам: — Кстати, меня зовут Имоджен, а тот мужчина, который продолжает пялиться — мой муж Шон. Не обращай на него внимания, он просто защитник.

— О, тебе не обязательно этого делать, — выпаливаю я. — Я уверена, что смогу найти туда дорогу!

— Я настаиваю! К тому же, я работаю здесь с самого рассвета, и мне нужно подышать свежим воздухом! — громко заявляет Имоджен, прежде чем выдохнуть: — Черт, извини!

Ее глаза расширяются, и она снова морщится из-за своих высказываний.

Впервые за долгое время я смеюсь.

— Все в порядке.

Она съеживается, стиснув зубы, когда смотрит на мою дочь:

— Вы издалека путешествовали? — спрашивает Имоджен, когда мы начинаем обычную прогулку по тихой улице, где никого не видно.

Это было почти жутковато: уличные фонари освещали лишь небольшие участки тротуара, оставляя большие погруженными в темноту, а от тишины у меня волосы встали дыбом. Я привыкла к шуму и суете большого города, к машинам, дыму и сиренам, а не к этому... покою.

— Чикаго, — говорю я ей.

Мы поворачиваем в конце улицы, и перед нами предстает большой дом. Он из белого камня, с колоннами на крыльце и плющом, который вьется вокруг них. За домом была просто кромешная тьма, но я могла видеть силуэты верхушек деревьев, тянущихся ввысь, как будто они могли дотянуться до черного, как вороново крыло, неба. Теплый золотистый свет льется от фонарей, установленных через каждые несколько ярдов на мощеной дорожке, с обеих сторон обрамленной густой зеленой травой.

Дверь открывается, и выходит пожилая женщина, вытирая руки полотенцем.

Подавляя тревогу, которая сжимает мне горло, мы продолжаем спускаться по неровной дорожке, запах свежеиспеченного хлеба и кофе доносится из открытой двери позади женщины.

Харпер остается тихой и нервной рядом со мной. Всего этого было много даже для меня, не говоря уже о ребенке. Имоджен помогает нести сумки, когда мы поднимаемся по ступенькам на крыльцо, и я наконец-то хорошенько разглядываю женщину.

Я бы дала ей лет пятьдесят пять, с проседью на висках, но остальные волосы были темно-черными. Темно-коричневая кожа и добрые глаза с возрастом обветрились, но в ее лице была такая доброта, мудрость и теплота. Я мгновенно успокоилась.

Одетая в тонкий свитер и темные джинсы, она излучает домашнюю атмосферу, которая смущала и в то же время успокаивала меня.

— Рути, — Имоджен отходит от меня, чтобы обнять женщину, падая в ее объятия без усилий, почти как член семьи.

Она смотрит на меня, все еще наполовину заключенная в объятия Рути.

— Рути — мать Шона, она управляла этим заведением, сколько? — она снова поворачивается к ней: — Прошло тридцать лет?

Рути закатывает глаза, но нежно кивает, ее губы растягиваются в улыбке:

— Вы, должно быть, наши новые гости, — она подходит ко мне, ее взгляд лишь на мгновение останавливается на синяках и припухлостях, прежде чем она переводит взгляд на Харпер и хлопает в ладоши: — Вам повезло, туристический сезон практически закончился, так что у нас полно свободных номеров!

Мы следуем на небольшом расстоянии позади Имоджен и Рути, и в тот момент, когда я переступаю порог, меня окутывает тепло домика, насыщенный аромат огня, горящего в очаге, и хлеба, остывающего на кухонном столе, мимо которого мы проходим, наполняет воздух. Здесь тихо, но не совсем заброшенно. Справа находится небольшой бар на территории отеля, но мы проходим мимо него и останавливаемся в небольшой зоне, похожей на стойку регистрации, с плюшевыми диванами цвета морской волны и фотографиями старых рыбацких лодок и маяков на стенах.