Это первый раз за много лет, когда я что-то почувствовал, и я не собирался отпускать это ощущение, но не мог заставить себя, поэтому оставил как есть. Но теперь ее весь день не было дома, я знаю это только потому, что проверял… несколько раз.

В такую погоду я не могу представить, что она где-то еще, кроме как в закусочной, а если ее там нет, то, возможно, у Рути.

Убедившись, что ребята в доках в порядке, я бегу трусцой домой и переодеваюсь из мокрой одежды, прежде чем запрыгнуть в грузовик и первым делом направиться в закусочную, но обнаруживаю, что ее там нет. Следующим я останавливаюсь у дома Рути, паркуюсь перед входом и бегу трусцой под дождем внутрь.

Я слышу Харпер, как только переступаю порог, и что-то внутри меня успокаивается, зная, что они обе здесь. Часть меня боялась, что она сбежит.

Я нахожу маленькую девочку в столовой, она болтает ногами на барном стуле, смотрит что-то по телевизору и ест пасту с сыром. Рути стоит рядом, приводя в порядок территорию вокруг себя.

— Торин, — приветствует Рути, — что ты здесь делаешь?

— Где Майя?

— Майя?

— Мамы здесь нет, — щебечет Харпер.

— Где она?

— Ей нужно было проветрить голову, — Рути обвиняюще приподнимает бровь. — Ты имеешь к этому какое-то отношение, мальчик?

Я не огрызаюсь на «мальчика».

— Но куда она делась?

Меня начинает охватывать ужас, хотя для этого нет реальной причины. Она была бы в безопасности, конечно, была бы, почему нет?

Рути пожимает плечами:

— Я не знаю, она не говорила.

— Сегодня утром она распаковывала эту большую сумку, — невинно говорит Харпер, — И достала из коробки забавно выглядящие ботинки.

— Ботинки?

Девочка кивает:

— Они были не очень красивые.

— Харпер, — тихо говорю я. — Мне нужно, чтобы ты точно рассказала мне, что твоя мама делала этим утром.

— Почему?

— Потому что мне нужно знать, где она, сейчас очень холодно и сыро, я просто хочу убедиться, что она в безопасности.

Харпер хмурится:

— Мы ходили в тот магазин на днях, эм, тот, что на открытом воздухе, и купили кучу всего. Мама сказала, что они нам понадобятся, когда мы пойдем гулять.

— Гулять?

— Ну, она достала все это, и ботинки тоже, которые купила в магазине.

— Она отправилась на прогулку? — Рути ахает.

— Черт, — шиплю я.

Уже стемнело, и было очень холодно, никто не смог бы пережить ночь на склоне утеса в такую погоду.

— Торин, — паникует Рути.

— Оставь Харпер здесь, я иду.

— Но...

— Она одна в том лесу, Рути. И ей холодно.

— Как ты вообще собираешься ее найти? Она может быть на любой из троп!

— Я не знаю, — рычу я, — Но я собираюсь найти ее, черт возьми.

Я не жду больше ни минуты; запрыгиваю обратно в грузовик и направляю его к одной из небольших гравийных площадок, переходящих в тропу. Эта тропа была популярна летом, так как была одной из самых легких, ведущих к нависающей вершине в форме ворона в устье залива. Там же находилась хижина, принадлежавшая Ретту, так что мне оставалось надеяться, что она сделала это и нашла хижину. Хижина будет заперта, но сработает инстинкт самосохранения, и она найдет способ проникнуть внутрь. Я надеялся. Я должен был надеяться, что она не пошла по одной из других более сложных троп, ведущих к вершине, вроде той, что за моим домом.

Я никак не мог поднять грузовик на эту часть скалы, дальше была только одна грунтовая дорога, но она была заросшей и слишком неровной, чтобы ехать по ней в такую погоду, поэтому я достал из багажника водонепроницаемую и термозащитную одежду и натянул её. Я ни в коей мере не был готов к походу, и эта одежда не спасет от такой бури, но я собирался найти ее и вернуть обратно.

Я беру ключи с центральной консоли и запираю грузовик, включаю фонарик и начинаю подъем, ноги проваливаются в размокшую землю и поскальзываются на камнях. Черт, это плохо.

— Майя! — я начинаю кричать примерно через полчаса пути, темнота леса, который тянется вверх по склону утеса, почти поглощает тот скудный свет, который у меня был. — Майя! Давай, маленькая лань, где ты?

Возможно, у меня был бы шанс выследить ее, если бы этот дождь не был таким сильным, он бы уже смыл все ее следы, но я все равно смотрю, освещая землю фонариком в надежде увидеть следы или что-нибудь, что могло бы привести меня к ней. Но там ничего нет, так что я должен продолжать свои поиски вслепую, молясь тому, кто меня слышит, чтобы я нашел ее, пока не стало слишком поздно.

Если бы она была на улице, если бы она подверглась такому холоду и сырости, у нее бы моментально наступило переохлаждение. О чем, черт возьми, она думала!?

— Майя! — я реву в пустоту: — Майя!

Я перехожу на бег трусцой, мои поиски становятся неистовыми, я яростно свечу фонариком в каждый темный угол, под каждое дерево и продолжаю выкрикивать ее имя, пока мой голос не срывается.

— Давай, маленькая лань! ГДЕ ТЫ?

Я подхожу к развилке тропы, которая ведет либо к вершине, либо дальше в лес, и мое нутро тянет меня к вершине, к тому отвесному обрыву прямо на вершине. Я стискиваю зубы от паники, от воспоминаний о другой женщине и мальчике, которых я не смог спасти.

— Майя!

Мой фонарик падает на сломанную ветку, которая висит на одной ниточке, раскачиваемая ветром, и я опускаю глаза на четкую бороздку во влажной земле, которая выглядит так, словно нога здесь поскользнулась. Она достаточно глубока, чтобы дождь не смыл ее, вместо этого в ней образовались лужи с холодной водой, но это очевидный признак того, что здесь кто-то побывал.

Что было хорошо. Хижина находилась всего в десяти минутах ходьбы отсюда по лесу, но не упала ли она здесь? Не ушиблась ли?

— Майя? — я зову: — Майя, где ты?

Я разворачиваюсь и направляюсь на несколько ярдов назад вниз по склону утеса, высматривая еще какие-нибудь возможные следы.

«Ну же, милая, — я думаю, — где же ты, детка?»

И тут я вижу это, чистая случайность, что мой фонарик был направлен как раз под таким углом, чтобы поймать руку в перчатке, лежащую неподвижно, но высовывающуюся из-под дерева.

— Черт! — я падаю на землю, не обращая внимания на мокрую одежду, прилипающую к спине, на холод, от которого немеют руки и ноги.

Я позволяю инерции падения быстро увлечь меня вниз, скользя по грязи и камням, которые впиваются в мое тело по пути:

— Майя?

Посветив фонариком под низко нависающие ветви, я заглядываю под них и нахожу ее тело без сознания, лежащее под дождем. Она покрыта грязью, волосы в беспорядке, а на щеке свежий порез. Боясь пошевелить ее, но еще больше боясь, что не увижу, что она дышит, я протягиваю руку и вытаскиваю ее, притягивая к себе гораздо грубее, чем мне хотелось, но у меня не было выбора.

Ее голова лежала у меня на коленях, но она была вялой и такой чертовски холодной, ее губы посинели, дыхание было поверхностным, и она промокла насквозь. Я трясу ее:

— Маленькая лань, проснись, мне нужно, чтобы ты проснулась, детка.

Я подношу руку к ее рту; ее губы приоткрываются, и я чувствую неглубокое горячее дыхание на своей влажной и холодной ладони. Она дышала, но это было бы не так, если бы я немедленно не согрел ее. И я закончил бы точно так же, если бы также не снял одежду со спины.

Поднимаясь на ноги и чувствуя, что все мои кости начинают ныть от холода, я наклоняюсь и поднимаю ее. Усталость пробирается сквозь меня, голова кружится, что определенно не было хорошим знаком.

Я прижимаю маленькую женщину к груди. Обратного пути вниз по склону не было, тем более что на подъем сюда уйдет вдвое больше времени, так что хижина была единственным вариантом. Я возвращаюсь к развилке тропы и выбираю другой маршрут, стараясь ступать ровно и медленно, чтобы не рисковать, что мы оба свалимся со скалы. Она по-прежнему без сознания и в моих объятиях, но я чувствовал ее дыхание сбоку на своей шее.

Десять минут, которые потребовались бы, чтобы добраться туда, удваиваются из-за того, насколько я медлителен, но я продвигаюсь вперед, фонарик каким-то образом остается у меня в руке, и, наконец, вижу маленькую бревенчатую хижину, расположенную так далеко в лесу, что ее никто никогда не найдет.