Я ложилась спать, закрывала глаза... и начинался кошмар. Каждую ночь мне снился Натаниэль, его мертвое, безжизненное тело на моих руках. Пробитые доспехи, все в крови, мозаичный пол зала в Академии... Мои собственные раны не болели так, как душа. Я касалась любимого лица, гладила серебристые волосы и умоляла очнуться...

И просыпалась от собственного воя, от горячих слез и бесконтрольной дрожи. Для тех, кто никогда не терял близких людей, любое описание — всего лишь пустые слова. А для тех, кто терял — пустыми являются слова утешения.

Друзья не бросали меня ни на секунду. Казалось, Шинмера больше волновало мое состояние, чем собственный народ. Элька спала рядом, на одной кровати со мной. В такие минуты она тут же обнимала меня и начинала утешать, но становилось только хуже. Подруга была племянницей Натаниэля и эльфом. В темноте, сразу после очередного кошмара, я видела серебристые длинные волосы, тонкие черты лица, и спросонья мне чудилось, что это любимый рядом.

Становилось только хуже.

В те ночи, когда не снились кошмары, ко мне приходили другие сны и образы. Я видела нас вместе, в каком-то безымянном лесу или в стенах Академии, мы разговаривали, шутили, обнимались. Я чувствовала его руки, губы, запах, все настолько отчетливо и явно, словно это было реальностью. Солнечные сны, счастливые. Не знаю, что было хуже в те дни — кошмары или такие вот безоблачные видения.

Я много пила, но лидорианская кровь легко справлялась с любыми дозами алкоголя. Элька поила меня каким-то отваром волшебной травы, но даже снадобья не могли справиться с болью. Я чувствовала, что еще немного и я сорвусь. Просто позову Арчидоза и отправлюсь в Академию. В один из дней так и случилось. Мне было плевать на гордость, на страх, на запреты. Я ничего не желала — только снова увидеть его, хотя бы на мгновение.

Но войти в Академию я не смогла. Мы сидели с Арчи на стене, пугая учеников, несущих вахту. Дрожащей, словно от лихорадки, заплаканной и измученной, меня нашел декан Фредерик. В тот момент меньше всего мне хотелось видеть его рядом. Но что-то изменилось между нами с того дня, как я перестала быть учеником. Он сел поблизости, протянул мне какую-то склянку и попросил выпить. Я повиновалась.

— Он уехал, сразу после той битвы, — проговорил Фредерик и обнял меня. Я ощутила волну сочувствия и симпатии, желание унять мою боль, утешить, успокоить. Еще минут двадцать я рыдала. Арчи закрывал нас крылом от посторонних взглядов и сверкал глазами на любопытных учеников.

Когда я смогла, наконец, успокоиться, то почувствовала — эликсир декана действует. Боль начала стихать, оставляя после себя тишину и пустоту.

— Как он?

Фредерик пристально посмотрел на меня и некоторое время молчал, словно подбирая слова.

— Ди, он не может находиться рядом с тобой. Физически не может, пойми, — ласково произнес декан. — Он сдерживал проклятье сотни лет. Ему еще хоть как-то удается держаться и не кидаться на других людей, но ты... Ему тоже больно, поверь... дело не в гордости или морали, он бросил бы все ради любви к тебе. Он действительно не может находиться рядом с тобой.

— Он скучает? — я вдруг увидела ситуацию с другой стороны, и она меня поразила. Почему я все воспринимала именно так? Почему никогда не думала, что суть проблемы в чем-то другом? Почему мне было легче считать его принципиальным эгоистом? Почему мне не приходило в голову, что он солгал в наш последний разговор?

— Конечно, скучает и любит, — грустно улыбнулся Фредерик. Затем покачал головой. — Но не ищи встречи с ним. Это будет слишком больно для вас обоих.

В тот раз я улетела и больше не возвращалась в Академию. Мне не стало легче, боль просто перешла в другое русло. Я перестала думать о себе и начала представлять, что чувствует Натаниэль. Он бросил Академию, теперь-то я это понимала, пусть Фредерик и не сказал напрямую. Мой любимый потерял все, что имело для него хоть какой-то смысл, и меня, и преподавание, как и когда-то давно — свой народ. Он странствует под чужими небесами и точно так же не может спать по ночам от боли...

...Я протянула пустой бокал Повелителю в молчаливом требовании налить еще.

— Вы многое забрали из моей памяти, верно? — спросила я хриплым голосом.

Король демонов наполнил фужер, но не ответил. Этого и не требовалось. Я точно не помнила прежде ни этих страшных ночей, ни кошмаров, ни своего прилета в Академию. Я знала, что в тот период мне было очень плохо, и еще долгое время я ходила как неживая. И лишь спустя почти сто лет я ощутила в себе силы жить дальше.

Меня охватила дрожь. А хочу ли я вспоминать все? Хочу ли снова окунуться в этот ад и удастся ли мне выбраться на свет во второй раз. А если я не переживу, не смогу справиться снова...

— Нельзя заменить душу, не получится вытравить из нее память, — вкрадчиво проговорил Повелитель. — Ты УЖЕ это пережила, даже если не помнила фактов, суть не изменилась. Пей...

И я выпила, вновь погрузившись в воспоминания. Все становилось на свои места. Серебряные цепи, в которые заковали Натаниэля в день вручения диплома — лишь перестраховка. Деканы опасались, что он не сможет контролировать черную хворь в моем присутствии. Это никогда не было ни оскорблением, ни проявлением неуважения или ненависти, как мне казалось раньше. Просто мера предосторожности и скорее всего, он сам просил об этом. Цепи сняли, как только я озвучила, что покидаю Академию.

В те далекие времена, после разговора с Фредериком, я уже не могла спать по ночам. Я сидела на одной из крыш дворца Шинмера, смотрела на ночную долину и думала, до самого рассвета. Дни были наполнены работой, совещаниями, сотнями важных дел, но ночи состояли из темноты, одиночества и тревожных мыслей. Арчидоз сидел рядом на утесе за городом и сверкал глазами в мою сторону. Я видела, как часто к нему подходит Элька и интересуется моим состоянием за моей спиной. Я любила подругу всем сердцем и лишь поэтому делала вид, что не замечаю этой суеты. Любого другого я бы просто уничтожила за подобное неуважение.

В какой-то момент я ощутила, что так продолжаться больше не может. Я вышла утром в небольшую комнатку, где мы с друзьями проводили время в беседах, и озвучила свое решение. Я уезжаю.

— И куда? — осторожно спросила Элька. Остальные благоразумно молчали.

— В Ватмаар на Шабаш, — сухо произнесла я и вяло поковыряла вилкой отбивную. Есть не хотелось совершенно, но я не смогла вспомнить, когда питалась в последний раз. И когда спала.

— Я поеду с тобой, — жестко произнесла подруга.

— Нет.

— Это не предложение, это констатация факта, — ледяным голосом отрезала Элька. — Мне тоже нужно... что-то, что поможет мне смириться с грядущим. Вчера приехал посол от семьи. Скоро моя коронация.

Я проглотила все колкости, которые заготовила для ответа и глянула на подругу свежим взглядом. Теперь мне стали заметны тени под ее фиолетовыми глазами, опущенные уголки губ и потаенная тоска. «Бедная длинноухая мордочка» — с горечью подумала я.

— Прости, милая, — сказала я уже вслух, ласково касаясь ее плеча. — Тебе тоже плохо. Прости.

— Ничего, — отозвалась подруга, сжав в ответ мою ладонь. — Дядя был для меня очень важен, самый близкий человек из всей семьи, тяжело все что случилось... Не так, как тебе, но тоже тяжело. Нам не разрешено с ним больше видеться, никогда...

И тут же в ее голубо-фиолетовых глазах сверкнули даже не искры гнева и боли, а полыхающий пожар.

— Что она написала! — выкрикнула Элька. Я поняла, что она имела ввиду свою мать, сестру Натаниэля. — «Главное счастье, что он не заразил тебя, моя любимая дочь!» Лицемерная дрянь! «Счастье»! Вот же...

Элька закрыла руками лицо и некоторое время сидела не шевелясь.

— Ни слов сожалений, ни сочувствия, ни понимания... словно это не был ее брат. Она даже не поняла, почему мне плохо — Натаниэль ведь умер давным-давно, а в битве пострадал лишь никчемный проклятый упырь... В письмах одна только радость, что я выжила, тонны упреков в сторону Академии — дескать как так пустили ее дитятко в битву. Как будто хоть кто-то мог меня остановить! Я — дура набитая — описала ей, как плохо тебе, а в ответ только назидания, дескать твоя подруга, хоть и лидорианка, глупый человечишко, чего еще можно было ожидать от союза с проклятым. Я ей говорила — не понимаешь меня, черт с тобой, дай мне время отдышаться, дай собраться и прийти в себя. Пусть никто из наших и не умер в той битве, мне нужно время на траур, чуть-чуть успокоиться. А она все твердит, что терпела мои выходки и самоволку лишь из великой материнской любви, и раз я закончила Академию, то пора домой. Она уже назначила дату коронации. Все решено за меня.