— Что? — Я шагнула ближе, сердце бешено заколотилось.

Но выражение лица Джона Джеймса изменилось — под внешним спокойствием вспыхнуло раздражение. Он отмахнулся, словно мог одним движением руки прогнать все мои вопросы.

— Наверняка у тебя есть дела поважнее, чем устраивать мне допрос. Тебе пора двигаться дальше. Отправляйся в 1988 год.

Он повернулся, собираясь уйти, но я схватила его за руку.

— Подожди! Почему именно 1988-й?

— Там мой брат. Судя по моим расчётам, так и должно быть.

— Судя по твоим расчётам? — огрызнулась я, не сводя с него глаз. — Ты хочешь, чтобы я прыгнула в будущее, основываясь на теории? А если ты снова ошибаешься — как ошибся с пятнадцатым веком?

— Тебе просто придётся мне довериться, разве нет? — напряжённо произнёс он. — А какой ещё у тебя выбор?

Внутри меня смешались потрясение и растерянность. Этот человек отправил нас три года гоняться за призраками в пятнадцатом веке, а теперь требовал слепо ему поверить?

— Ты вообще знаешь, помнит ли твой брат о твоём существовании?

Джон Джеймс замялся, а затем покачал головой.

— Очень сомневаюсь. Нам было всего три года, когда нас разлучили.

— Тогда почему ты помнишь, а он нет?

По его лицу промелькнуло что-то мрачное. Челюсть напряглась.

— Алина, хватит вопросов. Хоть раз просто послушай. Отправляйся в Канаду. Насколько мне известно, в последний раз он был там.

Он помолчал, и резкость в его голосе смягчилась.

— Послушай, я твой друг. Я пытаюсь тебе помочь.

— Если бы ты был моим другом, то рассказал бы мне всю правду, — огрызнулась я.

Его взгляд похолодел.

— Если бы я рассказал тебе всё… мне осталось бы недолго жить. Меня бы убили.

Между нами повисло молчание, тяжёлое от невысказанных истин. Затем он добавил едва слышным шёпотом.

— Я твоя последняя нить надежды, Алина. Последняя нить.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив после себя лишь эхо предупреждения и горькую тяжесть вопросов, так и оставшихся без ответа.

Но в глубине души я знала, что он прав.

У меня не было другого выбора, кроме как следовать за этими нитями, куда бы они ни привели.

В ночь полнолуния нас с Танцующим Огнём вышвырнуло сквозь время в мир, не поддающийся никакой логике. Ванкувер, Британская Колумбия, 1988 год — причудливый мир, переполненный красками, хаосом и непостижимым шумом. Металлические машины сновали по гладким чёрным дорогам или проносились над нами в небе. Люди двигались во всех направлениях, одетые — или раздетые — так, что я даже не могла понять почему. Мы словно угодили в сон, сотканный из безумия и чудес.

На нас обрушилась какофония незнакомых звуков — жужжание, писк, музыка, гремевшая из невидимых источников. В воздухе витали странные запахи — одни сладкие, другие резкие, но ни один я не могла распознать. Всё это ошеломляло.

Одно было ясно — этот мир не имел ничего общего с тем, который мы оставили позади. Здесь не было тьмы — только постоянный, ослепительный свет. И, похоже, всем здесь безраздельно правило нечто под названием «технологии».

Вооружённые лишь знаниями о путешествиях во времени и смутной надеждой суметь приспособиться, мы осторожно вышли на оживлённые улицы, изо всех сил стараясь слиться с толпой. Мы понимали язык… и всё же смысл часто ускользал от нас, утопая в сленге, интонациях и культурных кодах, которые мы не умели считывать.

Но с каждым днём я постепенно привыкала. Культура Ванкувера со всеми её противоречиями и свободами раскрывалась передо мной. Жизнь здесь — особенно для женщин — не была похожа ни на что из того, что я знала прежде. Женщины могли сами выбирать, сколько у них будет любовников… или не заводить ни одного. Они боролись за равенство полов, репродуктивные права, против домашнего насилия и домогательств. Об этом не шептались за закрытыми дверями — об этом говорили вслух, смело, без стыда.

Я приняла эти ценности всем своим существом. Я стала их сторонницей, вступая в эту эпоху как путешественница во времени и женщина, рождённая заново.

А вот Танцующий Огонь — или Мун Ли, как он теперь себя называл, — с каждым днём, казалось, всё сильнее замыкался в себе.

— Да брось, Ли, — сказала я однажды днём, когда мы гуляли вдоль залива Беррард на пляже Эмералд-Коув. Солнце приятно согревало кожу, а в воздухе витал лёгкий аромат соли и цветов. Я оделась под стать бешеному ритму этого города — ярко-розовые легинсы, неоново-зелёная мини-юбка и свободная чёрная майка, колыхавшаяся на ветру. Красота парка окутывала меня словно тёплые объятия, но Ли по-прежнему держался отстранённо.

Меня завораживали огромные пихты, бесконечно тянувшиеся к небу и мягко покачивавшие верхушками на ветру. Воздух был насыщен ароматами кедра и сосны, к которым время от времени примешивалось солёное дыхание океана с близлежащего побережья. По обеим сторонам тропы цвели полевые цветы — фиолетовые люпины, яркие одуванчики и нежные белые ромашки, словно приветствуя нас своим цветением, пока мы шли сквозь густой зелёный лес к пляжу.

— Да брось что? — пробормотал Ли, и в его голосе послышались знакомые угрюмые нотки.

— Признайся — тебе нравится, сколько свободы у женщин в эту эпоху. — Я ухмыльнулась, широко раскинула руки и радостно закружилась на месте. Неоновая ткань юбки затрепетала вокруг меня словно пламя.

В ответ он только хмыкнул. Ничего удивительного.

— Не стесняйся, — поддразнила я. — Это эпоха «Выражай себя». Знаешь эту песню Мадонны? «Не соглашайся на меньшее, детка», — пропела я, подмигнув ему через плечо. — «Испытай свою любовь».

Он снова хмыкнул.

— Живи и давай жить другим, детка, — сказала я, толкнув его плечом, когда мы снова двинулись по тропе. — Здесь женщины равны мужчинам. Наше место больше не только на кухне.

— А когда твоё место вообще было «только на кухне»? — спросил он, приподняв бровь. — Ты всю жизнь прожила в привилегированном положении и всегда сама решала, какой она будет.

— Под пятой помешанного на контроле психа, — огрызнулась я, и имя Бальтазара проступило в сознании словно синяк. Я наклонилась, сорвала ромашку и принялась обрывать с неё лепестки, позволяя им разлетаться по ветру, словно крошечным обрывкам мысли, которую я не хотела произносить вслух.

— Ну да, — пробормотал Ли, покосившись на меня.

От этих двух слов под кожей мгновенно вспыхнул жар. Я остановилась и повернулась к нему. Хорошее настроение унесло ветром вместе с лепестками цветка, которые я только что отпустила.

— Что значит «ну да»? — напряжённо спросила я, едва сдерживая закипающую злость.

Я слышала лишь наше дыхание, переплетавшееся в повисшей между нами тишине.

А потом он усмехнулся.

— В том-то и дело — я никак не пойму, то ли ты хочешь убить Бальтазара, то ли оседлать его как следует, а потом оставить истекать спермой.

Меня замутило.

— Хватит за мной шпионить, — огрызнулась я.

— Сложновато не шпионить, когда мы живём в коробке из-под крекеров.

— Это ты запретил мне продавать своё тело за деньги, — парировала я, скрестив руки на груди.

— Верно. Тебя бы арестовали. Бросили в тюрьму. До такого женские права ещё не дошли.

Он стремительно зашагал по тропе к пляжу, его ботинки колотили по земле словно боевые барабаны.

Я поспешила его догнать.

— Тогда найди работу получше!

— Я вообще-то работаю, разве нет? — прорычал он. — А ты чем целыми днями занимаешься?

Я фыркнула.

— Грузишь овощи и фрукты в грузовики.

— И получаю деньги в обход официальных бумаг, что, если ты забыла, позволяет нам не привлекать внимания. Мы здесь, мягко говоря, нелегально. Ни удостоверений, ни официальных документов. Просто два никому не известных человека, затерявшихся во времени.

Его взгляд мог бы расколоть камень.

— А ты только порхаешь туда-сюда.