Я театрально вскинула брови.

Лейла просияла и, повернувшись к Малику, сжала его руку.

— Звучит божественно, правда, любимый?

— Без сомнения, — пробормотал он, не сводя с неё глаз.

Боже правый, меня сейчас стошнит.

Я продолжала улыбаться — приторно-сладко и безупречно.

— Если вы двое не перестанете так млеть друг от друга, боюсь, мне не останется ничего другого, кроме как утащить Бальтазара в свои покои и устроить куда более непристойное представление.

Я издала лёгкий, мелодичный смешок — настолько фальшивый, что от него саднило горло. Но они ничего не заметили. Слишком увлечённые друг другом, они словно пара голубков вместе направились к дивану.

В коридоре раздались шаги. Бальтазар вошёл с грацией хищника, неся серебряный поднос. Под люстрой мерцали четыре высоких бокала с бледно-золотистым шампанским. В центре словно трофей возвышалась бутылка — охлаждённая, покрытая каплями конденсата и сама элегантность. В глазах Бальтазара сверкало обещание.

— Our finest Veuve Clicquot (прим. пер. фр. — Наше лучшее «Вдова Клико»), — произнёс он на безупречном французском.

— Bien, bien. Nous sommes honorés (прим. пер. фр. — Прекрасно, прекрасно. Для нас это большая честь), — непринуждённо ответил Малик с таким же безупречным произношением.

Бальтазар отточенным жестом протянул им поднос. Они взяли бокалы, стоявшие ближе всего к их местам, — именно так, как он и задумал.

— Любимая, — произнёс Бальтазар, поворачиваясь ко мне с дьявольским блеском в глазах, — этот тебе.

— Merci, mon amour (прим. пер. фр. — Спасибо. Любовь моя), — промурлыкала я, принимая бокал с кокетливой улыбкой.

Бальтазар взял последний бокал, отставил поднос и поднял шампанское.

— За верный путь, — провозгласил он, — который приведёт нас к кинжалам Солнца и Луны.

— За скорый успех, — подхватил Малик, вновь одарив Лейлу нежным взглядом, после чего поднёс бокал к губам и сделал большой глоток.

И тут он замер.

Его глаза расширились, на лице промелькнула паника.

— Не могу… дышать, — прохрипел он, вцепившись пальцами в воротник.

— Малик? — Рука Лейлы взлетела к груди. — Я… мне дурно.

Она покачнулась. Глаза закатились, конечности начали судорожно дёргаться.

— Блядь, — прохрипел Малик. — Что вы…

Фраза растворилась в воздухе, когда он вслепую потянулся к ней. Тело обмякло и рухнуло ей на колени, слабо содрогаясь в судорогах, пока снадобье брало над ним верх. Он извивался словно умирающая рыба, отчаянно пытаясь сопротивляться.

— Не могу… позволить ему… победить, — выдохнул он с хрипом.

А затем Лейла безвольно рухнула поверх него.

Мы с Бальтазаром переглянулись через всю комнату и расхохотались.

— Какая трата «Вдовы Клико», — с притворной печалью произнесла я, схватив бутылку и отпив прямо из горлышка.

— А по-моему, оно полностью окупилось, — ответил Бальтазар, поднимаясь на ноги. — Пойдём. У нас около часа.

Мы действовали сообща, кряхтя и обливаясь потом, пока тащили безвольное тело Малика по коридору для прислуги и дальше, в старое подземелье под поместьем.

Коридор был безмолвной гробницей, пропитанной плесенью и гнилью. Из каждой камеры веяло разложением, потом, камнем и чем-то ещё более древним и мерзким. Мы бросили тело Малика на покрытый песком и грязью пол тесной камеры, и атмосфера подземелья сомкнулась вокруг нас словно погребальный саван.

Сквозь зарешеченное окно пробивалась лишь тонкая полоска лунного света, прочертившая призрачную линию на полу.

Бальтазар стоял перед железной дверью — древней и тяжёлой. На ней остались шрамы времени — массивные ржавые засовы, резные завитки на петлях и почерневший замок с замочной скважиной, слишком узкой для любого современного ключа. Дверь была выкрашена в глубокий, зловещий красный цвет, а поперёк неё резкими печатными буквами было выведено единственное слово —

НЕПРОЩЁННЫЙ.

Над надписью находилось небольшое застеклённое смотровое окошко, которое можно было открыть или с лязгом захлопнуть, словно забрало палача.

Бальтазар ухмыльнулся, вставляя ключ в замок. Тот с приятным щелчком повернулся. Бальтазар оглянулся на меня и предложил руку.

— Пойдём?

— Пойдём, — ответила я с порочной ухмылкой, просунув ладонь под его локоть.

Вместе мы поднялись по лестнице и вернулись в гостиную, где Лейла всё ещё лежала без сознания, дыша едва заметно, с безвольно раскинувшимися конечностями.

— О-о, — пробормотал Бальтазар, присев рядом с ней. — Она похожа на ангела.

— А по-моему, она похожа на мою следующую несчастную жертву, — сладко произнесла я, хватая её за лодыжки, пока он поднимал её за туловище.

Она оказалась гораздо легче Малика — почти невесомой, словно уже одной ногой стояла в могиле. Нести её было совсем нетрудно.

Камеры едва заметно мерцали защитными чарами, придавая камню потусторонний отблеск. Они располагались по обе стороны длинного узкого коридора. С потолка свисала паутина, покачиваясь на холодном сквозняке, пропитанном вонью плесени, мокрого камня и гнили. В дальнем конце горел одинокий фонарь, его угасающее пламя давало ровно столько света, чтобы различить крыс, шмыгающих вдоль стен.

Мы бросили Лейлу в камеру напротив Малика и встали плечом к плечу, вглядываясь в полумрак.

Два врага, безмолвно закованных в цепи, словно подарки, перевязанные железом.

Я переплела пальцы с пальцами Бальтазара.

— Это, — прошептала я, задыхаясь от предвкушения, — будет так весело.

Его взгляд медленно скользнул по мне, веки отяжелели, глаза потемнели от желания.

— Я мог бы трахнуть тебя прямо здесь. Разве это не было бы восхитительно? — пробормотал он. — Чтобы, едва очнувшись, она застала нас за этим развратом?

Его пальцы пробежали по моему горлу, словно паук, плетущий паутину. Я вздрогнула.

— Лучше не придумаешь, — ухмыльнулась я, но тут краем глаза заметила какое-то движение.

В тени сидела серая крыса и смотрела на меня. Её красные глаза мерцали словно угли, не мигая. В груди скрутилось отвращение.

— Но я предпочла бы место почище, — фыркнула я. — У меня всё-таки есть стандарты.

Бальтазар рассмеялся и шутливо поклонился, одной рукой указывая на коридор. — В таком случае, любимая, прошу, веди.

— Благодарю, дорогой, — непринуждённо ответила я. Поворачиваясь, чтобы уйти, я напоследок бросила на Лейлу презрительную ухмылку.

— До скорого.

Первым делом я привязала Лейлу к толстому деревянному столбу в её камере, так туго стянув запястья и лодыжки, что она едва могла пошевелиться. Сбежать было невозможно. Несколько дней я подвергала её всем пыткам, какие только могла придумать, — плети со свистом рассекали воздух, раскалённые клейма шипели, соприкасаясь с плотью. Её крики отражались от сырых мрачных стен, складываясь в симфонию боли и отчаяния.

Но этого было недостаточно.

Её страдания не приносили мне того удовлетворения, на которое я рассчитывала. Мне была нужна не только её боль — я хотела пожрать её душу, распутать её разум нить за нитью.

Поэтому я сменила тактику.

Я нашёптывала ей на ухо ложь — что Малик бросил её, что никто за ней не придёт и что охрана снаружи никогда не позволит ей выйти на свободу, хотя никакой охраны у нас не было. Ей об этом знать не требовалось. Я подбрасывала ей жалкие крохи надежды, говорила, что, если она будет хорошей и послушной, её, возможно, отпустят… только для того, чтобы мгновение спустя с ледяной жестокостью отнять эту надежду.

Я чувствовала, как её решимость начинает слабеть. Непокорность слегка пошатнулась, но она по-прежнему отказывалась умолять. Не просила пощады. Не дала мне ничего — ни единого секрета о кинжалах. И от этого раздражала ещё сильнее.

После нескольких дней бесплодных пыток мы с Бальтазаром оказались в гостиной, оба измученные до предела каждый своим пленником.