Но страх уже обвил цепями моё горло.

Наконец мы добрались до двери.

Бальтазар распахнул её.

А затем втолкнул меня внутрь.

Спальня моего грозного любовника была настоящим святилищем излишеств — ошеломляющим, опьяняющим воплощением красоты, безумия и контроля.

Стоило мне переступить порог, как зрелища и запахи накрыли меня волной. В воздухе клубился густой аромат духов, смешиваясь с едкой сладостью горящего воска. Запах благовоний въелся в бархатные драпировки и тканые стены. Золото мерцало в каждом уголке — было выгравировано на рамах, инкрустировано в мебель, рассыпано по поверхностям словно подношение.

Это была уже не просто комната, а скорее дворец — высокие потолки, огромные окна, безупречная симметрия. Каждый предмет стоял на строго отведённом месте, словно малейший беспорядок мог разрушить чары. В самом центре возвышалась роскошная кровать с балдахином, укутанная глубоким багровым бархатом. Казалось, на такой мог отдыхать бог — или чудовище.

Пол покрывал сложный тёмно-зелёный с чёрным ковёр, отделанный золотой нитью, поблёскивавшей в свете канделябров. Высокие подсвечники заливали пространство тёплым сиянием, которое смешивалось с лунным светом, льющимся через окна, окрашивая комнату слоями золота и тени.

Это было великолепно.

И пугающе.

Место, достойное безумца.

Короля.

Бальтазара.

Без предупреждения он схватил меня, поднял так легко, словно я ничего не весила, и швырнул на кровать. Я ахнула, ударившись о матрас, и бархат словно поглотил меня целиком.

Он последовал за мной.

Забравшись сверху, он прижал мои запястья над головой, удерживая их железной хваткой.

— Во что ты играешь, Алина? — прорычал он, приблизив лицо почти вплотную к моему.

Я извивалась под ним не в знак протеста — инстинктивно. Он проверял, насколько глубока моя покорность. Насколько далеко простирается моя порочность.

И я поддалась этому, несмотря на страх, ползущий вверх по позвоночнику.

Я не могла отрицать очевидного. Возбуждение от того, что я видела, как он убивает, соблазнило меня и исказило что-то внутри. Это было неправильно — бесспорно.

Но это связывало нас. Кровь на его руках заставляла меня хотеть его ещё сильнее. Заставляла чувствовать, будто я увидела ту его часть, которую не видел больше никто.

Бальтазар убил ту женщину осознанно. Властно. Без колебаний.

А я? Я никогда не действовала настолько прямо.

Когда убивала я, всё выглядело так, будто это сделала сама судьба.

Внезапное падение. Пожар. Нелепая случайность.

Я пряталась за хаосом, притворяясь, будто сама не была бурей, а всего лишь лёгким ветром, шептавшим перед её приходом.

А потом я горела изнутри.

Стыд, вина, ненависть к себе…

Они липли ко мне словно дым. Я плакала молча, там, где никто не мог увидеть трещины под моей маской.

Но он…

Бальтазар просто действовал.

Ни раскаяния. Ни колебаний. Только клинок. Кровь. Тишина.

И я в тысячный раз поймала себя на одном и том же вопросе⁠—

Кто он на самом деле? И чего он хочет от меня?

После всех этих лет страсти — одержимости — я так и не узнала его. Не по-настоящему. Он по-прежнему оставался загадкой — слишком опасной, чтобы к ней прикасаться, и слишком притягательной, чтобы её отпустить.

Он был хищником и защитником. Ангелом и дьяволом. Огнём и пеплом.

Меня одинаково сильно тянуло к нему — и пугало до смерти.

Власть всегда была в его руках. Я знала это. Чувствовала.

Он мог взять меня или оставить.

Мог убить, если бы захотел.

И эта истина не давала мне покоя. Из-за неё моя любовь к нему казалась петлёй, затягивавшейся с каждым ударом сердца.

Теперь его глаза прожигали мои, и я не могла отвести взгляд.

Они были словно пылающая печь, затягивающая меня внутрь, плавящая моё сопротивление.

Сердце бешено колотилось от страха, но вместе с ним во мне билось нечто более тёмное.

Голод. Дикая, первобытная потребность обладать им.

Пробиться сквозь все его слои и сделать своим.

Я хотела вкусить его любовь — поглотить её — сгореть в ней.

Он нависал надо мной, а я лежала под ним, дрожа.

Страх пульсировал в моих венах. Но вместе с ним — желание.

Кожа гудела от напряжения, дыхание застряло в горле. Я закрыла глаза, словно это могло утихомирить бушующий внутри хаос.

Не помогло.

Когда я вновь открыла их, его лицо обрамляли лунный свет и сияние свечей, бархатные тени и мерцающее золото.

И в этот миг весь страх исчез.

Я сдалась.

Он больше не был тем сдержанным, расчётливым аристократом, в которого я когда-то влюбилась.

Теперь он был диким.

Необузданным.

Его лицо исказилось от голода и ярости, словно нечто чудовищное вырвалось наружу из-под кожи.

Никакой маски. Никакого лоска.

Только неприкрытая правда о том, кем на самом деле был Бальтазар.

Существом, выкованным во тьме.

Его глаза пылали ослепительно-белым огнём, прожигая мою душу словно расплавленное железо. Мне казалось, что я обугливаюсь — рассыпаюсь на части — сгораю заживо под его взглядом.

От него исходили густые, тяжёлые волны силы, заставляя воздух дрожать. Я чувствовала её в костях. В крови.

Я молча, затаив дыхание, наблюдала, как Бальтазар начал преображаться.

Его некогда ярко-голубые глаза теперь мерцали неестественной тьмой, ловя свет словно чёрные бриллианты. Густые волны распущенных, растрёпанных волос цвета полуночной грозы спадали на плечи. Казалось, всё его тело становилось больше, мышцы перекатывались под одеждой, наливаясь чудовищной силой. Он выглядел неземным, необъятным, вечным.

И всё же я не боялась.

Я приветствовала зверя внутри него — приветствовала полное отречение от разума. Я позволила его тьме подхватить и унести меня.

Он потянулся ко мне, и от прикосновения его пальцев кожу словно пронзило электричеством, заставляя содрогнуться каждый нерв. Он изучал меня — без улыбки, без соблазнения — лишь неприкрытая, первозданная истина.

— Сегодня ночью, — наконец произнёс он, — я приоткрою тебе завесу и покажу, кто я такой.

— О да, Бальтазар, — прошептала я, изнывая от желания. — Покажи мне.

В самом моём естестве пульсировал жар, наливаясь желанием. Я жаждала каждой его части, особенно этой чудовищной, необузданной версии, сбросившей всякое притворство и оставившей лишь чистую силу.

Мои запястья всё ещё оставались зажаты в его руке, а свободная двигалась мучительно медленно, исследуя и повелевая. Он обхватил моё лицо ладонью, провёл большим пальцем по щеке, словно я была чем-то хрупким. Чем-то, что уже принадлежало ему.

Даже в этом пугающем обличье он был прекрасен.

Он прижался ко мне, двигая бёдрами, и давление его эрекции было невыносимым даже сквозь разделявшие нас слои ткани.

— Что ты для меня приготовила? — спросил он. — Какие замыслы скрываются за этими порочными глазами, мой грешный ангел?

— Ничего, чего ты сам уже не жаждешь, милорд, — промурлыкала я.

Но при этих словах его лицо потемнело. На мгновение в чертах промелькнула боль.

— Не называй меня так, — прорычал он. — Так меня называют только мои подданные.

То, как он произнёс это слово — подданные, — заставило моё сердце сбиться с ритма. Зверь по-прежнему оставался королём, но не для меня.

Трение между нашими телами становилось мучительным, каждое движение его бёдер о мои лишь сильнее раздувало пламя внутри меня.

— Тогда как мне тебя называть? — выдохнула я, двигаясь вместе с ним, подстраиваясь под сводящий с ума ритм его бёдер.

Его глаза вспыхнули диким, ярким светом. Губы растянулись в свирепом оскале.

— Своим.

— Мой, — прошептала я, и это слово слетело с моих губ словно заклинание, произнесённое во тьме.

— А ты принадлежишь исключительно мне, — прорычал он и впился в мои губы диким, жестоким поцелуем.

От этого поцелуя у меня перехватило дыхание — я задыхалась, голова кружилась, а внутри разгорался голод. Когда он наконец отстранился, наши тела дрожали от напряжения, с которым мы пытались сдерживать себя. Его обжигающий взгляд приковал меня к месту, пожирая целиком.