Она наблюдала за мной. Всегда наблюдала.

Когда она увидела, как Алина ускользнула в конюшню, держась за руку мужчины, с которым пришла на праздник, Валентина не заставила себя долго ждать и тут же прошептала мне о своём открытии.

В ответ я сказал совсем немного — отдал лишь один тихий приказ.

Убей его.

Дело никогда не было в преданности.

Не в милосердии. Не в стратегии.

Это была ревность — иррациональная, всепоглощающая. Одна лишь мысль об Алине в объятиях другого мужчины пробудила во мне нечто звериное.

Валентина, всегда жаждавшая угодить, подчинилась без колебаний. Когда она вернулась, в её глазах сияло торжество. Она двигалась неторопливо, грациозно — так, как умеют лишь самые жестокие хищники. Жажда крови окутывала её словно аромат духов, когда она наклонилась ко мне и самодовольно произнесла:

— Всё сделано.

Она улыбалась.

Я уже слышал приглушённый, булькающий крик, донёсшийся из конюшни, — звук жизни, обрывающейся в муках. Смерть Томазо не принесла удовлетворения — только тишину.

А затем из теней, пошатываясь, вышла Алина.

Её тело сильно дрожало, кожа стала мертвенно-бледной. Ужас исказил черты до неузнаваемости. Она выглядела сломленной — словно фарфоровая кукла, под поверхностью которой расползлись тысячи тончайших трещин.

Сердце сжалось от неожиданной боли.

Неужели я зашёл слишком далеко?

— Что ты наделала? — прорычал я, оборачиваясь к Валентине.

Она умоляла. Упрашивала. Твердила, что лишь исполнила моё желание, отчаянно пытаясь заслужить место рядом со мной.

Я оттолкнул её.

Но этого оказалось недостаточно.

Тогда она пыталась наброситься на Алину. Это стало её последней ошибкой.

У меня не осталось выбора, кроме как уничтожить её.

Не за то, что она сделала…

А за то, что посмела тронуть Алину.

Я отбросил воспоминания и продолжил идти по поместью.

Холл совсем не изменился. Стены по-прежнему украшали написанные маслом портреты, и казалось, их нарисованные глаза следят за мной с безмолвным осуждением. Мебель всё ещё была изысканной, хотя время лишило её прежнего блеска. Драпировки безжизненно свисали, краски поблекли. Ковры под моими сапогами истёрлись, их некогда роскошный ворс теперь выглядел усталым.

Люстры в огромном бальном зале всё ещё тускло мерцали, рассыпая осколки света по отполированному полу. Гобелены едва заметно колыхались, нашёптывая тайны, которые мне больше не хотелось слышать.

Это было похоже на прогулку по мавзолею.

Я вернулся в свой дом, но теперь чувствовал себя в нём чужаком.

Потому что всё изменилось.

Потому что она должна была прийти.

И мне предстояло многое сделать.

Я поднялся по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом мыслей, которые я уже не мог сдерживать, — месть, власть, тоска, любовь, безумие. Они кружились внутри меня подобно буре, подпитываемой тьмой за окнами и тишиной, давившей со всех сторон.

Воздух был густ от предчувствия. Ночь наблюдала за мной, затаив дыхание.

Что-то приближалось.

Что-то порочное.

Я рухнул на кровать и уставился в потолок, хотя мыслями был далеко отсюда.

Когда я нашёл Алину, то потерял дар речи — не только из-за совершенства её лица, но и из-за тьмы, мерцавшей в её глазах, тьмы, отражавшей мою собственную. Она не была похожа ни на кого, кого я встречал прежде, — создание, сотканное не только из красоты, но и из противоречий.

Из хаоса.

Из искушения.

Она пленила меня своей тихой яростью, пробуждая нечто древнее внутри. Я хотел узнать её — снять один за другим все слои её тайны и почувствовать под ладонями пульсирующее тепло её тела.

Воспоминание о её поцелуе всё ещё оставалось на языке словно вино. В нём не было невинности. Это было падение — приглашение погрузиться в глубины её души. Губы до сих пор покалывало от него, и я поднёс пальцы ко рту, вновь вспоминая, как её тело прижималось к моему, как наше дыхание смешивалось, как выгибалась её спина.

В её покорности было нечто священное.

А в моей — нечто проклятое.

В груди зародилось томительное ощущение, разливаясь по всему телу — жар, потребность и нечто опасно близкое к нежности. Её запах всё ещё оставался на мне, тонкий, цветочный, словно её дух последовал за мной домой и отказался уходить.

Вместе мы с Алиной были чем-то ужасным и прекрасным. Эта истина пульсировала во мне словно лихорадка.

Наслаждение накатывало волнами, пока я представлял её здесь, на этой кровати, переплетённой с моими ногами, её голос, срывающийся у моего уха. Я скользнул рукой под одежду, нуждаясь хотя бы в подобии этой воображаемой близости. Но разрядка оказалась мимолётной — лишь слабым отголоском той бури, которую могла подарить она.

Этого было недостаточно.

И никогда не будет достаточно, если рядом не будет её.

Я поднялся, тяжело дыша, и подошёл к открытому окну. Ночной воздух коснулся кожи — резкий и холодный, но я приветствовал его. Ветер запутался в моих волосах, а небо над головой раскинулось подобно ожидающей завесе.

Я вобрал в себя силу тьмы, позволяя ей хлынуть сквозь грудь, конечности, проникнуть в каждый удар пульса.

И когда я больше не смог сдерживать голод…

Я исчез.

Меня вновь потянуло к пламени, которое погубило меня.

За много километров от поместья я шагнул сквозь завесу тьмы и появился на залитом лунным светом поле, окружённом высокими деревьями. Земля вокруг пульсировала энергией — шёпотом листьев, тихим биением почвы под моими сапогами, древним безмолвием, обитавшим лишь в диких местах.

Несколько мгновений я просто стоял и слушал.

Чувствовал.

Ветер принёс с собой нечто знакомое. Нечто, что звало меня.

Над верхушками деревьев в окне второго этажа поместья Алины мерцал мягкий свет свечей. Я не сомневался — это была её комната, та самая, куда она вернулась с заплаканным лицом и дрожащим телом. Комната, где она ждала, окружённая призраками горя и привязанная к судьбе.

Внизу живота тугим узлом свернулось желание.

Призвав силу, я исчез, оставив на поляне лишь лёгкое дыхание тени.

Когда я появился вновь, то стоял позади неё.

В её будуаре.

Она сидела перед туалетным столиком, облачённая в халат из бледного шёлка, мерцавшего словно лунный свет. Ткань украшала нежная цветочная вышивка, подчёркивавшая изгибы её груди и бёдер. Длинные медные волосы свободными волнами ниспадали на плечи, а в руке она держала щётку с костяной ручкой и медленно проводила ею по прядям, глядя на своё отражение в зеркале.

Она не вздрогнула. Не испугалась. Словно почувствовала моё появление.

Словно всё это время ждала меня.

Большинство людей при виде меня отшатывались, их пробирал холод, а сила, которую я приносил с собой, лишала их самообладания. Но только не Алину.

Она встретилась со мной взглядом в зеркале. Без страха.

Я шагнул вперёд.

Одним стремительным движением я схватил её за бёдра и развернул на табурете лицом к себе. Щётка выскользнула из её пальцев, когда я вырвал её из руки и небрежно бросил на туалетный столик. В тишине комнаты она с громким стуком ударилась о поверхность.

Алина подняла на меня глаза — широко распахнутые, но взгляд оставался твёрдым.

Я собрал её волосы в кулак и осторожно натянул их, заставляя запрокинуть голову и обнажить длинную изящную линию шеи.

— Ты рада меня видеть? — спросил я.

— Да, — прошептала она, дыхание перехватило, а тело едва заметно потянулось к моему.

Я наклонился, едва касаясь губами её кожи.

Провёл языком по изгибу плеча, пробуя её кожу на вкус, и медленно поднялся к краю челюсти. Под моим языком бешено трепетал её пульс — восхитительный, лихорадочный.

Резко потянув за волосы, я заставил её подняться на ноги.

Она поморщилась, но подчинилась — дрожащая, с перехваченным дыханием, бесспорно живая.

Заставив её поднять подбородок ещё выше, я провёл зубами по горлу — недостаточно сильно, чтобы прокусить кожу, но достаточно, чтобы она замерла. Предупреждение. Обещание. Безмолвное заявление своих прав.