Кайрен спрашивает, можно ли попробовать ещё раз. Я протягиваю руку. Кольцо встаёт на место, люди хлопают, дети шумят, а из новой кухни несут ягодные лепёшки.

Через год на этом кольце почти всегда остаётся мука, чернила или детская каша.

Сегодня во двор съезжаются бывшие воспитанники крепости. Одни приезжают в экипажах, другие идут пешком от городского тракта. Возле ворот Бесса поставила стол с кружками, хотя Аделина просила сначала осмотр. Они спорят уже полчаса.

Я встречаю первую телегу, держа на руках Нору. Нашей дочери шесть месяцев, и всё происходящее интересует её меньше, чем шнурок на моём воротнике. Она тянет его в рот каждый раз, когда я пытаюсь назвать прибывшую семью по списку.

Нора появилась без пророчеств и разговоров о наследнике. Кайрен спрашивал, чем помочь, и учился пеленать на старой подушке, пока Тайр не объявил всей крепости, что генерал проигрывает куску ткани.

Сейчас Кайрен стоит у ворот с настоящей Норой на руках: дочь успела перейти к нему, потому что мой список окончательно промок от её слюны. Он держит ребёнка уверенно, но оставляет мне право решать, можно ли знакомить её с каждой приехавшей тётушкой.

Вторая телега ещё не остановилась, когда из неё выпрыгивает Иви. Девочка, которую когда-то внесли в список умерших, перескакивает через ступеньку, едва не теряет башмак и несётся через весь двор.

— Не бегать возле лечебного крыла! — кричит Аделина.

Иви послушно меняет направление и продолжает бежать возле кухни. За спиной у неё болтается заяц с тремя разными ушами. Она выросла, загорела, а от серой горячки осталась только привычка носить в кармане собственную кружку.

Иви обнимает меня так резко, что Нора у Кайрена возмущённо вскрикивает. Потом девочка отступает и требует показать ребёнка.

— Она слышит обоими ушами? — спрашивает Иви.

— Пока да, — отвечаю я, поправляя Норе чепчик.

— Тогда заяц ей не нужен. Но если потеряет одно, я дам запасное, — Иви прижимает игрушку к боку.

Кайрен принимает предложение серьёзно и обещает сообщить. Иви заглядывает ему за плечо, будто у дракона крылья могут вырасти прямо из мундира, затем бежит искать Тайра.

Реми приезжает с отцом и привозит Аделине пучок лекарственной мяты. Мила стала выше Бессыного плеча и всё ещё носит старую куклу, теперь в новом платье. Фер, которого мы искали в нише во время пожара, считает поленья у кухни и уверяет Освина, что сложены они неправильно.

Двор наполняется людьми, которые в бумагах Морвеля должны были остаться числами. Они едят лепёшки, показывают шрамы от детских падений, хвастаются учёбой и ссорятся из-за скамеек. Никакой торжественной речи я не готовлю. Сам шум служит лучшим исправлением старых списков.

Тайр появляется на стене верхом на пони. Ему уже восемь, он уверяет, что давно умеет ездить без сопровождения. Кайрен идёт рядом и держит повод.

— Ты обещал отпустить у ворот, — напоминает Тайр.

— Я обещал обсудить это с твоей мамой, — Кайрен продолжает идти рядом с пони.

— Мама сказала, что я не упаду, — Тайр оборачивается к Селестре за поддержкой.

Селестра поднимается из-за стола с письмами.

— Я сказала, что если упадёшь на такой скорости, то успеешь встать раньше, чем тебя заметят.

Тайр объявляет это разрешением. Кайрен считает иначе. Они торгуются до середины двора и в итоге сходятся на том, что повод отпускают, но дядя остаётся в двух шагах. Пони бредёт так медленно, что Иви успевает дважды обежать его кругом.

Селестра смеётся, прислонившись к моему плечу. Год назад она вздрагивала, если Тайр отходил к другому концу комнаты. Теперь следит за сыном внимательно, но не удерживает возле себя. В доме у южной дороги появились цветы, второй стол для писем и отдельная чашка Кайрена, потому что дядя бывает там часто.

Экипаж Верены появляется после полудня и останавливается за поворотом. Сторожский мальчишка дважды выглядывает на дорогу, потом прибегает ко мне и сообщает, что леди сидит там с поднятой занавеской и смотрит на часы.

В приглашении Селестра написала: «После первого удара». Верена въезжает во двор только когда башенный колокол отбивает час. Выходит без служанки, с корзиной варенья в одной руке и неровно перевязанным свёртком для Норы в другой.

— Можно войти? — Она останавливается на самой линии ворот.

Селестра подходит не сразу. Сначала забирает у Тайра повод пони, затем осматривает корзину и замечает, что ключа в замке нет.

— Я положила его в карман, чтобы дети не добрались по дороге, — Верена начинает искать и вытаскивает вместо ключа две ленты, ложку и записку с временем приглашения.

Бесса отбирает корзину, объявляет замок лишней выдумкой и уносит варенье вместе с защёлкой. Селестра отходит от ворот, освобождая проход. Других слов разрешения не требуется.

Возле скамьи Мила ищет потерянную ленту. Верена опускается рядом, находит её под колесом телеги и позволяет девочке самой вытряхнуть пыль. Потом Тайр усаживает гостью за стол и рассказывает, как пони мчался быстрее дядиной лошади. Верена уже открывает рот, чтобы уточнить, но Кайрен спрашивает, не случилось ли это во сне. Тайр возмущается, Селестра смеётся и подвигает Верене чашку.

Нору я передаю только после тихого вопроса. Дочь немедленно хватает гостью за воротник и пачкает молоком тёмное платье. Верена принимает у Бессы тряпку, вытирает пятно сама и спрашивает, куда потом отнести грязное бельё.

К вечеру Селестра предлагает ей остаться на ужин. Кайрен говорит с матерью спокойно, но за Тайра и Нору не отвечает. Верена остаётся ровно до того часа, который назвала Селестра, и перед отъездом спрашивает, можно ли приехать в следующий раз.

После обеда бывшие дети растаскивают мел по двору. Кто-то рисует крепость с синей крышей, кто-то — Бессину печь. Иви изображает зайца размером с сигнальную башню. Кайрен снова получается без крыльев, зато с Норой на голове.

Освин приносит из старой канцелярии обгоревшую доску. Когда-то к ней прикрепляли списки умерших. Бумаги давно сняты в архив суда, но на дереве остались следы гвоздей и тёмные прямоугольники.

— Выбросить пора, — говорит он. — Только доска крепкая. Жалко.

Иви перестаёт рисовать и спрашивает, зачем там висели имена. Мы не рассказываем детям про каждую ложь Морвеля, но и не придумываем красивую сказку. Я объясняю: раньше сюда записывали тех, кого считали умершими, иногда ошибочно, иногда нарочно.

— А можно написать, что они живые? — Иви тычет мелом себе в платье. — Чтобы не перепутали обратно.

Тайр предлагает прибить доску у входа и записать всех, кто уехал домой. Сразу возникает спор: только имена или ещё города, ставить ли даты, считать ли взрослых. Кайрен предлагает принести новую доску, потому что старая пахнет гарью.

— Старую оставим в архиве, — решаю я. — Новую повесим на стене. Имена будем добавлять после выписки, с согласия семьи.

К вечеру Освин уже закрепляет широкую светлую доску возле главного входа. Бесса держит лестницу, Кайрен спрашивает, нужна ли помощь, и получает от старика поручение не заслонять свет. Нора спит у меня на руках, прижав щёку к списку приглашённых.

Иви стоит перед чистой доской с куском мела.

— Чьё имя писать первым, хозяйка?

Я снимаю с её плеча третье заячье ухо, зацепившееся за пуговицу, и разворачиваю девочку к светлой середине.

— Твоё.

Эпилог 2 Через несколько лет

Иви пишет своё имя криво. Буква «И» наклоняется к воротам, последняя линия уезжает вниз, потому что Нора просыпается и отвлекает всех криком. Мы смеёмся, а Освин запрещает исправлять: первая запись должна остаться такой, какой получилась.

Через несколько лет её всё ещё видно под защитным лаком.

Доска занимает теперь почти всю стену возле входа. Одной не хватило; рядом повесили вторую, затем третью. На них имена тех, кто поправился и уехал домой. Некоторые строки совсем короткие, возле других указаны два города, потому что семья переехала. Даты ставят только с согласия, как мы решили в первый день.