Тайр отдаёт ему свою и садится у окна. Оттуда виден внешний пост. Мальчик считает людей Морвеля и шепчет цифры зайцу с разными ушами.

— Они ночью сменились, — сообщает он мне. — Было восемь, стало двенадцать. Двое ходили к западной стене.

Западная стена упирается в заброшенные подвалы и старый проход, который Освин показал мне в первый день. Я нахожу хранителя у цистерны. Он уже знает о дозоре: оставил тонкую полоску муки у внутренней двери прохода, и следов на ней нет. Снаружи замок могли осматривать, но войти пока не пытались.

— Если ревизор задержится, попытаются, — говорит Освин. — За западной стеной их с дороги не увидят.

Мы переносим документы из комнаты возле подвала в бывшую часовню. Копии делим: одну оставляем у Корна, вторую прячем в пустом ящике для свечей, третью Аделина вкладывает между страницами старого лечебника. Нельсу сообщаем только о первой.

Писарь замечает исчезновение стопок и спрашивает, кто распорядился нарушить порядок хранения.

— Я, — отвечает Корн. — Можете записать.

Нельс записывает слишком охотно.

Вечером ветер меняется. Дым от наружных костров тянется к крепости. Морвельские солдаты жгут сырые ветки, и двор наполняется запахом, от которого дети начинают кашлять. Кайрен требует перенести костры. Офицер за стеной делает вид, что не слышит человека без командования.

Дейр приходит сам и приказывает убрать огонь ниже по склону. Его исполняют, но с задержкой, достаточной, чтобы показать границу власти. Полковник остаётся у ворот.

— Ревизор вылетел, — сообщает он. — Потом погода закрыла северный перевал. Где он сейчас, неизвестно.

— А предупреждение?

— Комиссия не разрешила общую передачу. Ремар получил короткий ответ, потому что он был адресным. Остальные — нет.

Один госпиталь сможет прекратить выдачу. Три новых начнут её утром.

Кайрен смотрит на карту так долго, что контуры дорог расплываются под тенью его плеча. Я вспоминаю первый день и слова Освина: цистерна, западный проход, сигнальная башня. Тогда башня показалась остатком старой крепости, такой же бесполезной, как проржавевшие кольца для факелов.

— Освин, — зову я. — Для чего использовали башню?

Старик поднимает голову от связки ключей.

— До военных кристаллов? Для всего. Пожар, нападение, обвал дороги. Днём зеркала, ночью цветной огонь.

— Соседние посты её увидят?

— Если тучи не лягут на хребет, увидит Дозорная скала. От неё — Ларна и перевал. Только башня тридцать лет молчит.

— Почему?

Освин морщит нос.

— Лампа заела, зеркала слепые, лестница местами злая. Когда поставили кристалл внизу, чинить не стали.

Кайрен уже сворачивает предупреждение до старого сигнального кода: опасная поставка, номер партии, прекратить выдачу, подтвердить приём. Освин читает, водит узловатым пальцем по строкам и вычёркивает половину.

— Башня не писарь. Столько не скажет. Дадим «лекарство — опасность», складской знак и запрос свободного канала. Если Скала ответит, остальное передадим повтором.

Снаружи люди Морвеля закрыли дороги и военную связь. Над ними пока остаётся небо.

Освин снимает со стены самый длинный ключ.

— Поднимайтесь, госпожа. Посмотрим, вспомнит ли старая башня, как говорить.

Глава 20 Сигнал

Старая башня встречает нас запертой дверью.

Освин вставляет ключ, наваливается обеими руками и ничего не добивается. Кайрен отодвигает его, пробует повернуть. Ржавый механизм скребёт внутри камня, но засов не выходит.

— Сказал же, лестница злая, — ворчит хранитель. — Дверь у неё характером не лучше.

Я приношу масло из кухни и тонкий нож. Пока Кайрен очищает скважину, Освин заставляет меня держать лампу так, чтобы пламя не коптило ему в лицо. С третьей попытки ключ проворачивается. Дверь открывается на ладонь и упирается в осыпавшийся камень.

За нами собираются дети. Бесса расталкивает любопытных, Аделина напоминает, что башенная пыль не лечит сыпь. Тайр остаётся в первом ряду и держит Иви за ворот, когда тот пытается проскользнуть внутрь.

— Вернёмся, когда зажжём огонь, — обещаю я.

— А если не зажжёте? — спрашивает Иви.

Освин просовывает руку в щель и ощупывает завал.

— Тогда вернёмся сердитые и попробуем снова.

Камень удаётся вытащить по одному. Дальше начинается винтовая лестница, узкая, покрытая пылью и птичьими перьями. Хранитель проходит первый пролёт, останавливается, прижимая ладонь к боку, и протягивает мне связку ключей.

— Я до площадки не дойду. Колено сегодня решило служить Палате.

Он объясняет устройство лампы: нижний бак, четыре цветных стекла, поворотная рама, два зеркала. Красное означает огонь и нападение, зелёное — безопасный путь, синее раньше предупреждало о болезни. Для опасного лекарства придётся дать синий, затем красный и складской номер короткими белыми вспышками.

— Дозорная скала знает такой порядок? — уточняет Кайрен.

— Если там не посадили мальчишку, который учился только кристаллы гладить. Код висит на каждой старой заставе.

Мы поднимаемся вдвоём. Кайрен идёт впереди и проверяет ступени пяткой. На третьем витке одной плиты не хватает; он перекидывает через провал обломок двери, ждёт, пока я перейду, и забирает его для обратного пути.

Внутри башни холоднее, чем во дворе. Ветер свистит в бойницах, гоняет пыль по ступеням. Я прикрываю рот рукавом и считаю пролёты, чтобы не думать о высоте. На шестом дыхание сбивается. Кайрен замечает, но не предлагает нести меня и не спрашивает, не хочу ли я вернуться.

— Передохнём, — говорит он и садится на ступень выше.

Так он делал раньше, в первые месяцы нашего брака, когда мы ездили проверять северные укрепления. Не говорил, что устала я. Находил причину остановиться самому, разворачивал карту и ждал, пока дыхание выровняется. Потом перестал ездить со мной, а я перестала напоминать.

— Через минуту, — отвечаю я.

Он достаёт из кармана кусок мела и отмечает треснувшую ступень. Обычное движение возвращает нас в настоящее: крепость, карантин, серый флаг за стеной.

Верхняя площадка закрыта люком. Здесь ключ не нужен — дерево разбухло от сырости. Мы толкаем вместе. Люк сдаётся резко, и в лицо бьёт ветер.

Сигнальная комната круглая, почти целиком занята огромной лампой. Стёкла покрыты копотью, зеркала потемнели, на поворотной раме свито пустое гнездо. В баке осталось немного старого масла, густого, как каша.

Кайрен налегает на главную ручку. Та проходит четверть круга, кашляет ржавчиной ему на рукав и встаёт.

— Заело, — сообщает он.

— Освин будет счастлив. Он предупреждал генерала, а генерал всё равно полез проверять.

Кайрен фыркает и вытирает рукав. Улыбка у меня получается сама, короткая и совсем не ко времени: утром в трёх госпиталях откроют эти коробки.

Старое масло приходится выгребать щепкой. Оно тянется за ней мерзкой коричневой ниткой, капает мне на сапог. Пока я ругаюсь и оттираю пятно, Кайрен снимает кожух. В шестерню намотало солому и высохший лоскут кожи — прежние жильцы башни строили гнездо основательно.

— Возьмёшь раму? Только не отпускай, она пойдёт рывком.

Я упираюсь плечом в металл. Кайрен ковыряет ось ножом, солома выходит по одному стеблю. Последний обрывается. Рама и правда идёт рывком; подошва попадает в разлитое масло.

Кайрен ловит меня за талию, а я от неожиданности бью его локтем под рёбра.

— Ай. Стоишь?

Я упираюсь ладонью ему в плечо и проверяю сапог.

— Стою. А ты?

Он пробует вдохнуть поглубже и морщится.

— Генерала переживу.

Его рука лежит там же, где лежала во время наших тайных разговоров на галерее Вальдерского дома. Пальцы помнят складку на платье; я узнаю это движение раньше, чем успеваю от него отгородиться. Тогда за дверями ждали гости, а мы всё равно крали у них ещё минуту.

Я отхожу к окну. Кайрен остаётся у рамы и долго вытирает ладонь о плащ, хотя масла на ней уже нет.