— Это были выплаты за работу.

Аделина подаёт Хальду расчёт моих доз. Тарен назначал количество, способное поддерживать спутанность, слабость и провалы, затем записывал эти же проявления как доказательство болезни. После каждого моего требования проверить фонд дозировка росла.

— Вы могли не знать о будущем карантине, — говорит Хальд. — Но Серую крепость предложили именно вы. Почему?

— Дом принадлежит Вальдерам. Тихое место, свежий воздух.

— Нижние корпуса много лет арендует Палата, — напоминаю я. — Вы подписывали договор медицинского наблюдения и знали об этом.

Тарен начинает объяснять, что верхний дом считался отдельным. Те же слова Кайрен говорил мне в первые сутки. Только муж произносил правду о своём документе, а доктор заранее отправил Палате уведомление, позволившее закрыть всё здание.

— Кто велел вам предупредить их до моей подписи? — спрашивает Кайрен.

— Таков порядок, — Тарен отвечает слишком быстро.

— Покажите пункт, — Кайрен ждёт, пока доктор откроет принесённую папку.

Тарен не может. Морвель пробует вмешаться, утверждает, что правила могли передать устно. Хальд велит ему не отвечать за свидетеля.

Доктор смотрит на людей у столов, на Селестру, на меня. Он прибыл подтвердить два удобных диагноза и только сейчас понимает, что каждая его подпись лежит перед нами рядом с платёжной датой.

— Семь лет назад мне заплатили за отчёт по одной партии, — произносит он наконец. — Я думал, проверки всё равно ничего не изменят. Эпидемия была тяжёлой, люди умирали. Поставщик обещал заменить сырьё.

Морвель резко встаёт.

— Ревизор, свидетель находится под давлением семьи Вальдеров.

Хальд приказывает ему сесть. Имперские стражники придвигаются к столу, и Морвель подчиняется.

Тарен продолжает. Когда Рован начал проверять закупки, доктор понял, что первая подпись станет доказательством против него. После гибели Рована Морвель показал ему копию платежа и потребовал признать обвинения Селестры следствием помешательства. Дальше каждый новый документ делал отказ опаснее.

— Младенец? — голос Селестры доносится через стекло. — Вы оформили смерть Тайра?

Доктор не сразу находит в себе силы посмотреть на неё.

— Мне сообщили, что ребёнка вынесли из комнаты и он не дышит. Я подписал свидетельство без осмотра. Морвель ждал подтверждения до утра. Я… решил, что так безопаснее для всех.

Селестра закрывает заслонку кареты. Ей достаточно.

Тарен признаёт назначения мне, сообщения о моих вопросах и намеренное повышение доз. Признаёт, что Серую крепость назвал по просьбе человека из канцелярии Морвеля. О будущем огне, по его словам, не знал; считал, меня изолируют, а бумаги фонда заберут.

Кайрен слушает до конца. Потом поворачивается ко мне. Вокруг стоят ревизор, солдаты, семья, но муж говорит тихо, оставляя слова между нами.

— В карантин тебя отправили они. Из своей жизни тебя отправил я.

Он не цепляется за открывшееся оправдание. Я вижу усталость в его лице, порезанную ладонь, чужой знак командования на воротнике Дейра. Ответить прощением я пока не могу, зато впервые не хочется отводить взгляд.

Хальд возвращает доктора к старой проверке.

— Что именно успел узнать Рован перед последней поездкой?

Тарен поднимает голову. Морвель смотрит на него уже без обещаний.

— Достаточно, чтобы понять: на серых солях воруют. И он подошёл к Морвелю слишком близко.

Глава 31 Последняя дорога Рована

Кайрен просит принести дело о гибели брата.

Оригинал хранится в военном архиве, копия семь лет лежит в доме Вальдеров. Верена отправляет за ящиком, а Хальд — курьера к посту, названному Селестрой. Старые книги должны были перейти в окружное хранилище, если их не уничтожили по сроку.

Ждать приходится до ночи.

В крепости возвращаются к обычной работе, только обычной она уже не получается. За воротами Морвель остаётся в своей палатке под формальным наблюдением, Вельк свободно ходит между постами: показаний Селестры пока недостаточно для ареста. Его люди не скрывают, что наблюдают за каждым входящим курьером.

Мы переносим оставшиеся доказательства в центральное каменное крыло. Копии в бывшей часовне не трогаем; о двух тайниках по-прежнему знают только свои. Освин проверяет замки западного подвала, Корн помогает ему без права распоряжаться. Бесса ворчит на обоих, когда они пытаются нести тяжёлый ящик вдвоём и едва не роняют на лестнице.

Тайр проводит утро возле чистого окна с Селестрой. Они сравнивают истории Марты: ему она рассказывала, что Рован любил мёд, матери — что мальчик терпеть его не может. Через стекло спорить трудно, зато Тайр впервые за несколько дней смеётся так громко, что Аделина приходит проверять температуру.

Кайрен не присоединяется к разговору. Стоит у дальней колонны, пока Селестра сама не зовёт его.

— Рован писал тебе перед поездкой, — напоминает она. — Письмо осталось?

— Осталась копия ответа. Твоё письмо мать привезёт с делом, если его не вынули из архива.

Селестра слушает сухо, затем просит показать всё Тайру, когда мальчик выздоровеет. Кайрен обещает. Он больше не говорит «семейный архив» так, словно доступ к памяти Рована принадлежит главе дома.

К вечеру приходит ящик. Крышка залита старым сургучом, на боковой стенке выцветшими чернилами написано имя погибшего. Верена не открывала его после смерти сына. Сейчас Хальд снимает печать при свидетелях.

Внутри пахнет старым сургучом и сухой кожей. Дорожные отчёты перевязаны лентой, схема перевала свёрнута так туго, что сама скатывается со стола. Кайрен ловит её локтем и не сразу замечает маленький лист, прилипший к обороту.

— Это почерк Рована, — говорит он и читает вслух: — «В санитарных контрактах гниль. Ищу первичную накладную. До встречи шума не поднимай».

Ответ Кайрена лежит рядом. Бумага фронтовая, тонкая, в углу след от походной печати: он обещал вернуться через месяц и велел брату ничего не предпринимать одному.

— Он всё равно поехал, — Кайрен складывает лист точно по старому сгибу и промахивается на ширину пальца. Начинает заново.

Селестра касается стекла кареты.

— На встречу с поставщиком. Рован взял охрану и смеялся, когда я просила дождаться тебя. Сказал, что с четырьмя вооружёнными мужчинами сумеет задать несколько вопросов.

Следующая папка содержит дорожное дело. По нему Рован выбрал старый тракт, а после дождя карета сорвалась на горном повороте. Вельк якобы сопровождал тело обратно и первым сообщил семье.

Кайрен переворачивает листы, возвращается к началу и снова листает.

— Следователь показывал мне книгу поста. Кожаную, с ремнём через обложку. Вот такого размера. — Он разводит ладони и только потом смотрит на тонкую стопку перед собой. — Той книги здесь нет.

Я провожу пальцем по срезу. Все листы обрезаны ровно, прошивка светлее пожелтевшей бумаги. Дейр приносит обычный военный журнал того же года. У него загнуты углы, чернила проступают на обороте, строки продавлены работой разных рук. Выписку из дела Рована будто заполнял один усердный писарь за одним столом.

— На обложке есть водяное пятно, — Кайрен показывает тёмный развод. — Внутренние страницы сухие.

— Почему ты тогда не потребовал старую книгу? — спрашиваю я.

Он не прячется за тем, что вопрос задают при Хальде и Селестре.

— Потребовал. Следователь ответил, что она рассыпалась при сушке. Я попросил допросить смотрителя поста, но к тому времени началось наступление. Через неделю мне прислали его письменное подтверждение, и я принял его. — Кайрен переворачивает последний лист. — Я проверил больше, чем семейные дела, и меньше, чем проверил бы гибель офицера под моим командованием.

Селестра за стеклом ничего не говорит. Её молчание уже не похоже на отказ слушать; она ждёт, станет ли он объяснять собственную ошибку войной. Кайрен закрывает дело и не добавляет ни слова.