Освин велит искать круглое углубление на правой стене. Я ощупываю кладку и сдираю ноготь о выступ. Круглая железная головка прячется ниже, почти у самого пола; её залило известью так, что сначала я принимаю край за камень. Штырь толстый, бить по нему сверху бесполезно.

В лазе не размахнуться. Я поворачиваю молот боком, пробую ударить снизу и промахиваюсь. Железо звонко цепляет трубу.

— Не трубу, госпожа! — Освин закашливается от собственного крика. — Чуть правее. Там паз косой.

— Я поняла, где труба.

Освин фыркает так близко к решётке, что я слышу даже в тесном лазе:

— По звуку не скажешь.

Его ворчание помогает лучше утешений. Я нахожу головку снова, прижимаю к ней молот и толкаю, сколько позволяет теснота. Известь осыпается мне за ворот. Штырь показывается ещё на толщину монеты и застревает.

У пола проступает смола. Первая капля висит в щели, набирает вес и падает возле колена. Холодная. До огня далеко, но ждать, пока лаз наполнится, я не хочу.

Решётка позади скрежещет по лому. Кайрен коротко втягивает воздух.

— Не спеши, — говорит он. — Железо держу.

Я ругаюсь ему в ответ — не словами, достойными генеральской жены, — переворачиваю молот рукоятью вперёд и упираю её в штырь. Так бить нельзя, зато можно навалиться плечом. Дерево скользит один раз, второй. На третьем толчке из паза вылетает ком старого сала вперемешку с известью.

Штырь наконец подаётся и падает под трубу.

Внутри стены срывается с места противовес. Задвижка идёт вниз тяжёлыми рывками.

Глава 42 Рассвет

Задвижка опускается неровно: проходит немного, застревает, снова срывается. От каждого рывка кладка толкает меня в плечо. За стеной глухо давит смола, затем шум ломается надвое. Часть потока ещё идёт к крепости, часть уже булькает в трубе наружного рва.

— Открылась! — кричит Освин. — Назад, госпожа, сейчас здесь всё затрясёт!

Я разворачиваюсь в лазе, насколько позволяет теснота, и ползу ногами вперёд. Капля смолы у пола вытягивается в тонкую дорожку, но за мной не следует. Отвод принимает поток.

Решётка впереди проседает. Кайрен удерживает её одной рукой и плечом, лом выгнулся дугой. Я вижу его лицо в узкой полосе света — серое от усталости, с сажей на скуле.

— Ещё немного, — говорит он. — Не торопись на повороте.

Я добираюсь до проёма. Освин хватает меня за запястье, Кайрен поднимает решётку выше. Мы вытаскиваем сначала молот, потом меня. Как только ноги оказываются на каменном полу, Кайрен отпускает край. Железо падает и запирает лаз.

Он остаётся на колене. Я успеваю подставить плечо прежде, чем муж заваливается к стене. Повязка съехала, но шов снова держится. Кайрен дышит тяжело и смотрит не на рану, а на третью чашу.

Смола отступает. Уровень падает ниже внутренней борозды, затем открывает светлый камень. Последний поток уходит за стену.

Освин распахивает смотровую заслонку. В сухом рву текут три чёрные полосы. Они соединяются у каменного поворота и останавливаются на голом дне, далеко от травы и строений. Снаружи люди Дейра стоят выше по склону с песком и не подпускают никого с огнём.

— Все три, — Освин пересчитывает потоки дважды. — Крепость больше не кормит пожар.

Наверх мы поднимаемся медленнее, чем спускались. Освин бережёт колено, Кайрен опирается на здоровую сторону, я несу два фонаря и лом. На площадке нас ждёт Аделина. Она начинает ругать всех троих, но замолкает, увидев чёрную смолу только на наших сапогах, а не за спиной.

— Последний отвод открыт, — говорю я. — Вода ещё идёт из старой цистерны?

— Идёт. Западные склады догорают, к жилым корпусам огонь не перешёл. — Лекарка проверяет повязку Кайрена и сердито затягивает узел. — Теперь моя очередь распоряжаться. Генерал ложится. Освин садится. Вы оба пьёте воду.

— А я? — спрашиваю я.

Аделина протягивает мне кружку.

— Вы сначала вспоминаете, что тоже оба — это трое. Потом идёте проверять остальных.

Вода пахнет известью и дымом. Я выпиваю половину, вторую отдаю Освину. Кайрен не спорит с лекаркой и ложится на принесённый тюфяк. Когда его поднимают к центральному двору, он просит поставить тюфяк у стены, чтобы не занимать проход.

Западное крыло ещё горит. Крыши старых складов провалились внутрь, над ними поднимается красное свечение. Люди с водой уже не бегут: они размеренно передают вёдра и проливают края пожара. Центральный корпус стоит в дыму, но окна целы. Кухня, прачечная и лечебные комнаты не загорелись.

Я начинаю проверку с детей. Аделина идёт рядом и называет тяжёлых. Пятеро дышат ровно, жар у Реми не поднялся, девочка с жёлтым платком уснула. Иви держит зайца за оба разных уха и сообщает, что в следующий раз дракона нужно класть подальше от больных.

— Следующего раза не будет, — отвечает Бесса, разливая тёплый отвар.

— Тогда откуда ты знаешь, куда его класть?

Бесса смотрит на меня с видом человека, которому под утро не оставили сил спорить с ребёнком, и доливает Иви ещё ложку мёда.

Мы сверяем список. Семьдесят три. Все дети живы. Двое помощников Аделины на месте, служители тоже. Один мужчина вывихнул запястье на цепочке с вёдрами, у другой женщины обожжён край рукава, но кожа цела.

Селестра сидит у дальней стены рядом с Тайром. Старая пограничная книга завёрнута в его одеяло и лежит у её ног. Мальчик держит мать за руку, будто проверяет, что она не исчезнет, пока он посмотрит в другую сторону.

— Бумаги? — спрашиваю я.

Селестра разворачивает край одеяла. Книга сухая. Корн приносит запечатанный журнал Нельса, Аделина показывает лечебник с копиями. Результаты проверки порошка лежат в жестяной коробке вместе с письмом Морвеля и признанием Тарена. Ни одна стопка не осталась в горящей канцелярии.

У переговорного окна появляется Хальд. На его плаще дорожная грязь: он сам ездил к южному мосту.

— Морвель задержан, — сообщает ревизор. — В карете нашли дорожные деньги, чистые пропуска и ещё одну копию приказа уничтожить архив. Вельк под охраной Дейра. Оба живы, обоим предъявлены основания задержания.

— Люди из большой кладовой? — Я сверяю его ответ с числом голосов, которые мы слышали у западного хода.

— Семеро. Пятеро сдались, двоих взяли у пролома. Раненых среди них нет. Башня и западный ход проверяются.

Хальд не обещает немедленного суда и не объявляет расследование завершённым. Он просит сохранить режим карантина до врачебного решения, выставляет у внешнего кольца людей, которые не служили Морвелю, и регистрирует каждую спасённую стопку через стекло. После ночи произвола обычная медленная процедура кажется почти роскошью.

Снаружи светлеет. Сначала сереет склон, потом исчезает краснота сигнальных фонарей. Над западной стеной остаётся дым, но за ним поднимается бледное солнце.

На мокрых камнях отражается первый свет. Люди замечают его не сразу: продолжают передавать вёдра, пока Бесса не ставит своё на землю и не вытирает лицо краем фартука.

Несколько дней назад в этот час Кайрен должен был прилететь сюда чёрным драконом и зажечь смоляные желоба. Я ждала его у ворот, уверенная, что он выбрал приказ и оставил мне только право сгореть рядом с детьми.

Теперь он сидит на тюфяке в закопчённом дворе. Ранен, отстранён от командования, испачкан той же смолой, которую должен был поджечь. И крепость стоит не потому, что он один её спас. Мы сохранили её вместе: лекарка, смотритель, служанка, дети, бывший комендант, солдаты снаружи, Кайрен и я.

Тайр подходит к нему сам. Селестра не удерживает сына, только следит с дальней стены.

Мальчик останавливается рядом с тюфяком и долго рассматривает перевязанное плечо.

— Ты опять уйдёшь в армию? — спрашивает он.

— Когда Аделина разрешит встать и когда ревизор решит, куда мне можно идти, — отвечает Кайрен. — Но без разговора с тобой не уеду.

Тайр хмурится, проверяя, нет ли в ответе обещания забрать его у матери. Потом протягивает руку. Кайрен раскрывает здоровую ладонь, и мальчик вкладывает в неё свои пальцы.