Аделина забирает у меня карандаш и снова проходит по спискам. Возле двух фамилий она ставит жирные точки.

— Эти дети уже в комнате выздоравливающих, а здесь числятся умершими. Остальных оставили больными. Для человека, который увидит только сводку, мы не спасаем никого.

— На бумаге, — поправляет Корн. Он сидит с нами с самого ночного обхода и впервые сам перечёркивает столичную цифру. — Что мы можем сделать?

— С этого утра подписывать только тех, кого видели, — отвечаю я. — Отдельно хранить местные листы. Снять копии со старых журналов, пока они не исчезли.

Весь день мы переписываем имена. Нельс работает под взглядом Корна; его рука остаётся ровной, но он несколько раз просит выйти и получает отказ. К вечеру мои пальцы покрыты чернилами, голова почти не болит. Я могу назвать всех пятерых детей и дату каждой ложной смерти.

Ночью в ворота стучит почтовый всадник. Письмо принимают щипцами через узкое окно и несут в канцелярию. Печать Палаты цела. Корн вскрывает конверт сам.

Его лицо сереет по мере чтения.

— Новая окончательная сводка, — произносит он, протягивая лист Аделине. — Ещё девять умерших. И ни одного улучшения.

Я сверяю имена. Шестеро из девяти сейчас спят, один час назад просил добавки, двое действительно в тяжёлом состоянии, но живы.

Аделина достаёт старый указ и ставит рядом обе цифры. Теперь итоговая смертность пересекает отмеченную там черту.

Приказ сжечь Серую крепость можно подписывать.

Глава 4 Девочка из списка умерших

Иви начинает задыхаться через четверть часа после утреннего лекарства.

Я слышу её кашель из коридора и вхожу следом за Аделиной. Девочка сидит на кровати, согнувшись над тазом, а Бесса растирает ей спину. На тумбе осталась кружка с мутным осадком и пустая бумажная мерка.

— Что она получила? — Я подхватываю зайца, чтобы он не упал в таз.

— Обычную дозу серых солей, — Аделина уже слушает дыхание Иви. — Отнесите остальных детей к окну. Бесса, не укладывайте её.

Иви цепляется за мой рукав. Она пытается вдохнуть глубже, но кашель снова сгибает её пополам. Я держу девочку, пока лекарка разводит в чистой воде другое средство и даёт по глотку. Постепенно свист становится тише. Жар никуда не исчезает, губы остаются бледными.

Когда Иви наконец разрешают лечь на высокие подушки, Аделина садится на край соседней кровати. На её лбу выступил пот.

— Это уже было, — говорит она, глядя на пустую мерку. — Не с Иви. С другими детьми. Резкий кашель, рвота, иногда слабость. Обычно вскоре после порошка.

— Почему вы продолжали его давать?

Вопрос выходит жёстче, чем я хотела. Аделина вскидывает голову, и усталость на её лице сразу сменяется злостью.

— Потому что половине детей после него становится легче. Потому что серыми солями лечат эту горячку в каждом лазарете Империи. Потому что, когда я доложила об осложнениях, мне ответили: болезнь развивается, а молодая лекарка ищет виноватое лекарство, чтобы скрыть собственные ошибки.

Она замолкает, услышав, как Иви снова кашляет. Я присаживаюсь рядом и приглаживаю торчащий лоскут на заячьем ухе. Нападать на единственного человека, который держал эти палаты до моего приезда, легко и бесполезно.

— Я спросила неправильно, — произношу я. — Вы заметили связь. Что помешало её проверить?

Аделина медленно выдыхает.

— У меня нет лаборатории. Протокол менять нельзя. А иногда ребёнку хуже через час, иногда через день. Я записывала дозы, но при каждой смене служителей листы заполняли по-разному. Мне сказали, что осложнения даёт сама горячка.

Я беру пустую бумажную мерку. На ней серое клеймо Палаты и маленькая синяя черта сбоку.

— Из какой коробки порошок?

Бесса оглядывается на аптечную дверь.

— Из той, что открыли вчера, наверное. Или позавчера. Они одинаковые.

— На этой синяя отметка.

— На складе несколько таких, госпожа. Коробки переставляли, когда протекла крыша.

Мы идём в аптечную комнату, оставив Иви под присмотром помощника Аделины. На столе стоят две раскрытые коробки. Печати одинаковые, но бумага на одной желтоватая, и на внутренней стороне крышки есть та же синяя черта. Вторая обёрнута плотнее и пахнет слабее.

Аделина растирает по щепотке на двух белых блюдцах. Цвет почти один, крупность тоже. Она пробует провести обычную проверку раствором, но обе порции дают положенную серую муть.

— Если там примесь, я её не вижу, — признаётся лекарка. — И не могу отменить препарат всем. У нас есть дети, которым он помогает.

— Не отменяйте. Разделите коробки.

Я вытаскиваю вчерашнюю таблицу. Возле имени Иви есть время и доза, но нет ни слова об упаковке. Мы добавляем новую колонку — цвет обёртки и знак на крышке. Аделина ставит на подозрительной коробке большой крест и запирает её в шкаф.

— Что дадите Иви дальше?

— Следующую дозу нельзя пропускать полностью. Возьму из партии, которая поступила месяц назад. После неё подобных приступов я не помню.

Она не обещает чуда, и я благодарна ей за это. До следующего приёма мы поднимаем записи по детям с резкими ухудшениями. У одной фамилии указана синяя обёртка, у двух — только день выдачи. По складской книге в эти дни действительно открывали коробки из одной поставки. Этого мало для вывода, однако впервые у нас появляется направление.

К обеду у аптечной двери начинается ссора. Две служительницы уверены, что принесли одну и ту же коробку; третья держит крышку отдельно и не помнит, откуда та взялась. Я раздаю кусочки плотной бумаги и прошу срисовать любую примету упаковки. Нельс ворчит, что в накладной уже есть номер.

— А на этой крышке? — Я подаю ему карточку. — Где номер?

— Печать размокла.

— Значит, пишите: синяя черта сбоку, вмятина у края.

Он берётся за перо с видом человека, которого заставили описывать каждую ложку в крепости. Через минуту одна из женщин возвращается: внутри крышки она нашла выцарапанную звезду. Аделина узнаёт коробку — утром дала из неё порошок двум мальчикам, и оба перенесли дозу спокойно.

Пустые мерки успевают дважды перепутать, прежде чем Бесса приносит поднос и велит складывать их туда вместе с использованным пакетиком. К концу выдачи у нас болят спины, зато возле каждого имени лежит карточка, по которой Аделина восстановит путь порошка.

Корн приходит ругаться из-за очереди. Берёт первую карточку, вторую, заглядывает внутрь коробки со звездой. Потом садится возле Нельса и требует перенести все приметы в складскую книгу. Извиняться комендант пока не умеет. Он просто остаётся помогать.

Перед вечерней дозой Аделина сама приносит Иви порошок из старой коробки. Девочка прячет лицо в подушку.

— Заяц сказал, что сегодня мы оба отказываемся.

— Заяц может спорить со мной после того, как вырастет второе ухо, — Аделина садится рядом и пробует лекарство кончиком языка. — Горькое. Я бы тоже возмущалась.

Иви смотрит на меня в поисках спасения. Я показываю лоскут серой ткани, который нашла Бесса.

— Выпьешь — начну пришивать.

Девочка морщится, но осушает кружку маленькими глотками. Мы остаёмся рядом. Проходит четверть часа, потом половина. Иви не становится здоровой: она по-прежнему горячая, слабая и сердитая. Зато дыхание не срывается, кашель не усиливается, пальцы не дрожат.

Аделина проверяет пульс и прикрывает глаза на секунду.

— Это может быть случайностью.

— Поэтому будем записывать каждый раз.

Она кивает и собственноручно выводит возле имени: «Старая поставка. Без резкого ухудшения».

К вечеру о новом порядке знает весь корпус. Меня останавливают возле каждой двери. Кухарка спрашивает, куда поставить отдельный котёл. Служительница из третьей палаты просит перевести ещё двоих выздоравливающих. Освин приносит список ключей и требует решить, кому можно входить в запасную кладовую.

— Госпожа, а новое бельё куда? — зовёт Бесса с лестницы.