Он прибывает открыто, в карете с гербом Санитарной палаты, привозит собственных писарей, лекарей и аккуратно уложенные папки. Вельк встречает его у поста, принимает короткий приказ и идёт рядом с каретой до внешнего кольца.

— Если бы Морвель боялся, он бы не приехал, — шепчет Корн.

— Он боится, — отвечаю я, наблюдая, как чиновник спокойно поправляет манжет перед встречей с ревизором. — Просто уверен, что страх можно оформить правильной бумагой.

Имперского ревизора зовут лорд Хальд. Он не тратит время на приветствия. Проверяет печати на воротах, полномочия Дейра, решение окружного магистрата и точное время отсрочки. Затем велит поставить три отдельных стола: для крепости, Палаты и независимого аптекаря. Никто не передаёт документы из рук в руки без записи.

Морвель соглашается со всеми правилами. Его спокойствие действует на людей сильнее угроз. Он выглядит человеком, который сам вызвал проверку и теперь терпеливо помогает чиновникам разобраться в досадном недоразумении.

— Прежде чем мы начнём, — произносит он, когда канцеляристы рассаживаются, — я обязан заявить о конфликте интересов у всех основных обвинителей.

Хальд продолжает сверять номера печатей и только подвигает к Морвелю чистый лист.

— Говорите. Если уйдёте в семейную историю, я вас остановлю.

— Семья здесь очень кстати, — Морвель вынимает из папки заключение комиссии и кладёт его так, чтобы крупная подпись Кайрена оказалась сверху. — Главная обвинительница уже требовала расследовать эти поставки. После этого врачи официально признали Лиану Вальдер нездоровой. Сейчас она сама отменила лечение и предлагает вам считать признаком заговора всё, что раньше называли её навязчивостью.

Я беру назначения, но Хальд накрывает ладонью свободный край стола.

— Не сейчас, госпожа Вальдер. Я дам вам ответить.

Морвель слышит в этом поддержку и достаёт второй лист.

— Селестра Вальдер провела семь лет под опекой с тем же расстройством. Её показания изменились после встречи с ребёнком, которого она хочет вернуть.

Из чистой кареты доносится резкий стук. Селестра поставила кружку так сильно, что вода пролилась на плед. Магистрат что-то говорит ей через дверцу; она вытирает колени и заставляет себя ждать вопроса. Верена стоит в стороне и на этот раз не пытается её успокаивать.

— У мальчика нет подлинного свидетельства о рождении, — продолжает Морвель уже быстрее. — Имя менялось, медальон мог попасть к нему от любого взрослого. Перстень генерала подтвердил кровь дома, однако Рован был далеко не единственным Вальдером.

Тайр сидит в глубине комнаты и всё слышит. Я передвигаю стул, закрывая Морвеля, но мальчик сердито толкает меня между лопаток и снова высовывается. Прятаться после семи лет он явно больше не собирается.

— И наконец, генерал Вальдер, — Морвель словно бережёт самый убедительный довод напоследок. — Он отстранён от командования, нарушил порядок санитарного подчинения и заинтересован в том, чтобы объявить возможного племянника жертвой заговора. Это снимает вопрос о его собственном отказе исполнить приказ.

Кайрен молчит, пока ревизор не поворачивается к нему.

— Возражения?

— Факты моего отстранения и родства указаны верно, — отвечает муж. — Поэтому я передал все найденные материалы до выводов и не требую признать Тайра сыном Рована без проверки. Остальное докажут документы и люди, которые не состоят со мной в родстве.

Морвель слегка улыбается. Он ждал, что Кайрен станет защищать имя семьи и тем подтвердит его слова.

— Госпожа Вальдер? — Хальд обращается ко мне.

— Я не прошу верить моему состоянию или памяти. Проверьте назначения, время повышения доз, реальных детей в палатах, номера партий и внешних солдат, которым стало плохо после профилактического приёма. Эти факты существуют без моего согласия.

Ревизор помечает что-то в листе. Морвель больше не улыбается, зато сразу переходит к следующей линии защиты.

— Прекрасно. Тогда Палата настаивает на правильной последовательности. Сначала нужно установить, была ли вспышка достаточно опасной для Протокола Огня. Отчёты показывают высокую смертность, отсутствие устойчивого улучшения и угрозу выхода инфекции за периметр.

— Отчёты лгут, — Корн говорит раньше, чем Хальд разрешает ему. Осознав ошибку, комендант мнёт край своей шапки, но уже не отступает. — Я подписывал итоговые листы. Цифры приходили сверху и не совпадали с палатами.

Морвель поворачивается к нему с мягким сожалением.

— Господин Корн пытается снять с себя ответственность. Именно местный комендант отвечает за перепись и подтверждает каждую смерть. Палата получала документы с его печатью.

Корн бледнеет. Я кладу перед ним журнал старых запросов, где он отмечал несоответствия ещё до моего приезда.

— Он спрашивал, почему цифры расходятся, — говорю я. — Ответы приходили из вашей канцелярии. Подписи здесь.

Хальд забирает журнал в свою зону стола. Морвель не спорит с существованием писем.

— Обычная корректировка запоздавших данных. В карантинах часть смертей регистрируют позже, часть пациентов переводят под другими номерами. Госпожа Вальдер не обладает подготовкой, чтобы толковать санитарную статистику.

— Зато я способна отличить живого ребёнка от умершего, — отвечаю я.

Тайр сзади тихо говорит:

— Тут даже учиться не надо.

Уголок рта Хальда едва заметно дёргается. Морвель пропускает детскую реплику и обращается прямо к ревизору.

— Мы тратим последние часы отсрочки на впечатления и семейные истории. Если крепость утверждает, что смертность подделана, пусть представит доказательство, пригодное для официальной проверки. Оригинальные записи, цепочку внесения данных и хотя бы одного человека, которого в документах Палаты объявили умершим ошибочно.

Он складывает руки на столе и впервые смотрит мне прямо в лицо.

— Покажите ваших мёртвых, госпожа Вальдер.

Глава 26 Мертвые дети приходят сами

— Бесса, приведи Милу, Реми и Иви, — прошу я, не отводя глаз от Морвеля. — Остальные останутся в палатах, пока Аделина не разрешит.

Чиновник склоняет голову, будто ожидал очередного эмоционального ответа и получил слишком простое распоряжение.

— Вы собираетесь устроить представление с больными детьми? — Морвель переводит взгляд на детское крыло.

— Вы потребовали хотя бы одного человека, объявленного умершим, — напоминаю я. — Их будет трое. Ещё двоих лекарка не разрешает выводить на холод.

Хальд приказывает канцеляристам приготовить реестр. Независимый аптекарь освобождает край стола, а имперские стражники отодвигают людей Морвеля от окна. Вельк остаётся возле своего командира. Он смотрит не на ворота, а на западную башню и бывшую канцелярию.

Первой приходит Мила. На ней слишком большой шерстяной платок, концы которого волочатся по полу. Девочка несёт лоскутную куклу и хмурится на всех взрослых за решёткой.

— Как тебя зовут? — Хальд старается смягчить голос, но девочка слышит в нём взрослого, который привык получать ответы.

Мила пятится за Бессу. Вчера она охотно объясняла Корну, что умерла во вторник; перед белым плащом ревизора от её смелости остаётся только один глаз над локтем служанки.

— Можно я? — спрашиваю я у Хальда и, получив кивок, сажусь на корточки. Платок снова сползает Миле на нос. Она сердито отпихивает его, а потом тянет меня за ворот ближе.

— Я не хочу ему говорить, — шепчет она слишком громко.

— Тогда скажи мне. Канцелярист всё равно запишет.

Мила проверяет, действительно ли перо ждёт в стороне, и нехотя выбирается из-за Бессы.

— Мила Тесс. В приюте была Мила Тесс, а здесь я сорок вторая.

Канцелярист листает сводку. Перо Хальда перестаёт постукивать по столу, когда находится нужная строка: пациент сорок два умер шесть дней назад, тело передано на санитарное уничтожение. Обе печати стоят на месте.

— Узнаёшь значок приюта? — Ревизор поворачивает карточку, не придвигая её к решётке.