Девочка кивает куклой вместо головы.

— А ещё у меня пятнышко за ухом. Аделина знает. Книга сказала, что я умерла, но госпожа Лиана велела книге не верить.

— Я выразилась немного иначе, — уточняю я.

— Смысл такой же, — Мила наконец выходит из-за Бессы целиком.

Аделина показывает ревизору ежедневные записи и отмеченную родинку. Температуру Миле измеряли до указанной смерти и продолжали измерять после неё.

Морвель не отступает.

— Возможна путаница номеров. В тяжёлые дни дети переходили между палатами.

— Поэтому мы принесли второй список, — я подаю перепись с именами, приметами и прежними местами проживания. — Её составляли при свидетелях, без старой книги перед глазами.

Реми входит сам. Он всё ещё быстро устаёт, поэтому Корн несёт за ним табурет. В итоговом отчёте мальчик умер на день раньше Милы. В кухонной книге в тот же день записано, что Реми отказался от каши, но вечером съел хлеб. Бесса узнаёт собственную пометку и объясняет, почему запомнила: мальчик спрятал кусок под подушку для Тайра.

— Кухонная запись не является медицинской, — замечает Морвель.

— Зато умершие обычно не просят вторую кружку компота, — Бесса упирает руки в бока. — Этот просил.

Хальд не позволяет спору разрастись. Он сверяет даты, подписи, опрашивает Корна и отправляет своего канцеляриста проверить постельную ведомость. Там Реми получал чистое бельё после даты смерти.

Иви появляется последней, сердитая из-за маски и запрета взять деревянную ложку. Заяц с разными ушами торчит из-под её локтя. Девочка садится рядом с Реми и сразу сообщает ревизору:

— Я тоже умерла. Только давно. Тогда у зайца ещё одного уха не было.

В комнате слышится нервный смешок. Даже Дейр на миг отворачивается. Морвель остаётся неподвижен.

Карточка Иви содержит дату недельной давности. Аделина показывает перевязку локтя, сделанную позже, и журнал отмены подозрительного порошка. После отмены температура снижалась постепенно, без чудесного исцеления, но резких приступов больше не было.

Независимый аптекарь просит разрешения осмотреть детей. Он работает за отдельной перегородкой, меняет перчатки после каждого ребёнка и подтверждает: все трое живы, признаки болезни сохраняются, личности совпадают с первичными карточками.

— Трое из трёх, — произносит Хальд. — Где ещё двое?

— В постелях. Одному тяжело дышать после холодного воздуха, у второй сегодня снова поднялась температура, — отвечает Аделина. — Я не выведу их ради числа. Ревизор может осмотреть палаты через внутреннее окно, если соблюдёт правила.

Хальд соглашается. Морвель пытается возразить, что посещение заразного крыла опасно, но независимый аптекарь напоминает: ревизионная группа прибыла именно для проверки карантинного объекта и подготовлена.

Пока они осматривают палаты, я возвращаю детей к завтраку. Мила уже не держится за мою юбку. Перед дверью она поворачивается к столам снаружи.

— А теперь книга исправится? — Мила придерживает сползающий платок.

— Сначала взрослые должны признать, кто и зачем написал неправду, — отвечаю я.

— Это долго? — Девочка уже знает ответ по моему лицу.

Я смотрю на Морвеля, который объясняет своим писарям новую линию защиты.

— Они постараются сделать долго. Мы постараемся не позволить.

После осмотра Хальд уже не обсуждает, существует ли подделка. Он требует установить путь каждой цифры: первичная карточка, дневной журнал, итоговая книга крепости, сводка Палаты. Корн приносит первые три комплекта карточек. Аделина — свои записи. Я выкладываю копии итоговых страниц, которые мы сделали ночью.

— Копии, — Морвель касается края одного листа кончиком пера. — Без оригинала нельзя установить время внесения правок. Госпожа Вальдер могла переписать их после того, как решила обвинить Палату.

— Почерк Нельса, печать Корна и входящий номер вашей канцелярии, — отвечаю я. — Ваши ответы ссылаются на эти же страницы.

— Ссылаться можно на другой вариант. Для экспертизы нужен подлинник.

Хальд поддерживает это требование. Не потому что верит Морвелю: живые дети уже стоят в протоколе. Оригинал покажет чернила, исправления, последовательность листов и то, откуда пришли окончательные цифры.

— Принесите главную книгу карантинной канцелярии, — распоряжается он.

Корн зовёт Нельса. Писарь появляется почти сразу, будто ждал в коридоре. На пальцах свежие чернила, воротник застёгнут криво. Он уверяет, что утром книга была в запираемом шкафу канцелярии.

— Ключ у кого? — спрашиваю я.

— У меня и у коменданта, — Нельс достаёт свою связку. Металлическое кольцо звякает о пуговицу. — После переноса копий оригинал никто не трогал.

Мы идём в канцелярию вместе: я, Корн, Нельс и один имперский стражник. Кайрен остаётся у ворот с ревизором, потому что его присутствие при поиске Морвель тоже попытался бы назвать давлением.

Дверь заперта. Печать на ней выглядит целой. Нельс вставляет ключ, дважды промахивается мимо скважины и раздражённо объясняет, что пальцы окоченели.

Внутри холодно. Чернильницы стоят ровно, бумаги сложены по краям столов, в очаге под золой ещё тлеет один уголёк. Шкаф у дальней стены тоже заперт.

Корн открывает его своим ключом.

На верхней полке лежат ведомости еды. На средней — старые карточки. Нижняя полка, где всегда хранилась большая книга в серой коже, пуста.

Нельс смотрит на пустое место и прижимает связку ключей к груди.

— Она была здесь.

Я подхожу к очагу. Под серой золой виднеется обгоревший край плотной бумаги.

Главный журнал исчез.

Глава 27 Писарь

Обгоревший край рассыпается, когда я касаюсь его щипцами.

Имперский стражник закрывает дверь канцелярии и отправляет второго человека за ревизором. Нельс остаётся возле шкафа. Он больше не прижимает ключи к груди; связка висит в опущенной руке и тихо позвякивает.

— В очаге горела книга? — Корн смотрит на серую золу, словно ещё надеется увидеть там дрова.

— Бумага и кожа, — отвечаю я. — Сколько именно, установит ревизор.

Нельс облизывает пересохшие губы.

— Здесь постоянно сжигают черновики. Вы сами запретили выносить исписанные листы из канцелярии.

— Черновики тоньше, — я поднимаю щипцами кусок прошивки. На обугленном льне сохранился узел. — И их не сшивают в книгу.

Хальд приходит вместе с Кайреном и независимым канцеляристом. Морвеля оставляют у ворот под охраной, но его голос доносится через коридор: глава Палаты требует присутствовать при осмотре и называет происходящее попыткой скрыть ошибки крепости.

Ревизор не отвечает. Он велит опечатать очаг, шкаф и оба ключа. Потом просит перечислить всех, кто мог войти сюда после переноса копий.

Корн называет себя, Нельса и уборщицу, приходившую утром под присмотром писаря. Я была здесь ночью, когда мы забирали документы. Аделина заходила за лечебником. Освин менял заедающую ставню три дня назад.

— Слишком много, — замечает Хальд.

— Для канцелярии много, — соглашаюсь я. — Для главной книги всё равно двое. Шкаф открывали ключом. Следов взлома нет.

Корн отдаёт свой ключ. На кольце толстый деревянный жетон, вырезанный Освином много лет назад. Ключ Нельса выглядит таким же, только зубцы блестят ярче.

— Его недавно точили, — говорит Кайрен.

Писарь вскидывается.

— Ключ заедал! Господин Корн знал. Я отдавал кузнецу.

— Какому? — спрашивает Хальд.

Нельс называет мастера из посёлка за рекой. Из-за карантина тот не мог попасть внутрь больше недели. Писарь тут же исправляется: ключ точили ещё до закрытия ворот. Корн морщит лоб и не помнит такого разрешения.

Я обхожу комнату. Столы стоят ровно, зато возле печи на камне осталось мокрое пятно. Утром никто не мыл канцелярию: ведро уборщицы целое, тряпка сухая. Пятно пахнет не водой, а крепким аптечным спиртом.

— Огонь плохо брал сырую кожу, — говорю я. — Его разжигали спиртом. Откуда он здесь?