Старик проводит языком по щели между зубами. Вопрос ему не нравится, но в отличие от Корна он не ищет удобных слов.

— Со старых моров остались. Если заразу приказывали выжечь, из подвалов пускали смолу. По желобам она шла к стенам и под двери.

Холод от мокрого платья добирается до кожи. Я смотрю на длинный жилой корпус, на маленькое лицо за мутным окном.

— Бочки сохранились?

— В западном подвале. Приказа выкатить не было, — Освин кивает в сторону канцелярии, — только бумагу утром повесили.

Корн резко поворачивается к нему.

— Какую бумагу?

Старик пожимает плечами, будто между ними нет никакой тайны.

Я возвращаюсь через двор быстрее обоих. Дверь канцелярии заперта, но лист висит снаружи под стеклом. Печать Лекарской палаты ещё блестит на сером воске. Распоряжение короткое, всего три строки. Моё внимание цепляется за последнюю.

«Крепость подготовить к возможному выжиганию».

Глава 2 Без капель

Утром я просыпаюсь до стука в дверь. Бесса входит с тёмным флаконом, и вчерашняя надпись на приказе вспоминается сразу, без привычной вязкой задержки.

— Семейный лекарь велел давать двадцать капель после еды, — сообщает служанка и тянется к пробке. — И просил проследить лично.

Каша покрылась плёнкой. Бесса держит ложку над чашкой и ждёт, хотя я не коснулась завтрака.

— Мы вчера не познакомились. Как вас зовут?

— Бесса, госпожа. — Она отвечает охотно, но флакон из рук не выпускает.

— Тогда, Бесса, давайте начнём с простого. Вы поставите лекарство, а я сегодня его не приму.

Служанка едва не роняет ложку. На её запястье краснеет ожог: она успела натаскать кипятка для детей, а теперь боится нарушить чужое назначение.

— Мне приказано увидеть, как вы выпьете, — повторяет она уже без прежней уверенности.

Я молча пододвигаю к ней пустое блюдце. Бесса ставит на него флакон, однако пальцы с горлышка не убирает.

— Комендант приказал?

— Он сказал соблюдать всё в точности. — Она запинается и добавляет: — Ради вашего здоровья, госпожа.

Я кладу ложку поперёк закрытой пробки. Бесса хмурится, но руку наконец убирает.

— Сегодня я ничего не выпью.

— Госпожа, если начнётся приступ… — Бесса прижимает поднос к груди.

— Тогда вы позовёте лекарку, и она осмотрит меня до того, как кто-нибудь добавит в чай двадцать капель. А сейчас принесите горячей воды для умывания. Если её нет, я обойдусь холодной.

Бесса ещё мгновение борется между двумя распоряжениями. Потом забирает поднос, оставив флакон, и выходит. За дверью она явно задерживается, но спорить не возвращается.

Через час я жалею о решении. Тошнота подступает волнами, боль стягивает виски. Я дважды пытаюсь прочитать вчерашнее распоряжение и не удерживаю смысл строки.

Лечь было бы проще. Выпить капли — ещё проще. Флакон стоит на краю стола, тёмный и привычный. Я заворачиваю его в салфетку и убираю в запирающийся ящик.

В нижний корпус спускаюсь, держась за перила. У двери меня останавливает девушка в рабочем платье и кожаном переднике. Тёмные волосы собраны туго, на рукаве засохло лекарственное пятно.

— Леди Вальдер? Я Аделина Росс. — Она успевает окинуть взглядом моё лицо и тут же хмурится. — Комендант сказал, вы отказались от назначений. У вас кружится голова?

— Да. Ещё мутит и болит затылок. Я принимала капли несколько месяцев. Вчера вечером последнюю дозу. — Я освобождаю ей дорогу в палату.

Аделина явно хочет спросить, что именно мне давали, однако из палаты зовут её по имени. Она оглядывается, и я замечаю на столике за её спиной три одинаковые кружки без отметок.

— Сначала идите к ребёнку, — говорю я. — Потом осмотрите меня. И попросите никому не трогать флакон в моей комнате.

Она кивает и убегает. В коридоре пахнет мокрой тканью и горьким порошком. Служитель с чистыми простынями сталкивается у двери с корзиной грязных.

— Стойте. Оба.

— Откуда чистое бельё? — Я указываю на первую корзину.

Первый показывает на дверь прачечной. Второй пытается обойти меня, но я заставляю его вернуться одним взглядом.

— А грязное куда?

— Туда же, госпожа. В чан, — объясняет он. — Только сначала через кухонный двор. Иначе лестница длиннее.

У меня снова плывёт перед глазами. Я упираюсь ладонью в подоконник, жду, пока каменная рама перестанет качаться, и указываю на пустую кладовую напротив.

— Чистое складывайте здесь. Грязное больше не проносите ни через эту комнату, ни через кухню. Освин покажет наружный проход.

— А кто разрешил? — спрашивает мужчина с грязной корзиной без вызова, скорее от растерянности. — Ключ у кладовщика.

— Возьмите меня с собой. Я попрошу разрешить. — Я отталкиваюсь от подоконника.

К полудню голова болит сильнее, зато каждое решение остаётся на месте. Я помню, кому велела принести ключ, куда ушёл Освин, и имя девочки с тряпичным зайцем — Иви.

Аделина находит меня на кухне. Здесь мы освободили отдельный стол только для детской посуды, а Бесса кипятит воду в самом большом котле. Пар собирается на низком потолке и капает на каменные плиты.

— Вы не должны столько ходить, — лекарка кладёт на стол мой флакон, уже завёрнутый в чистую ткань. — Я посмотрела состав назначения. Резко прекращать такой настой неприятно. Иногда опасно. Но двадцать капель… Кто повышал дозу?

— Семейный лекарь. Последний раз около месяца назад. Он сказал, что прежняя перестала помогать. — Я слежу, как меняется лицо Аделины.

Аделина сдвигает флакон от пара и просит меня сесть. Она проверяет пульс, задаёт несколько вопросов, но между ними следит за женщиной у котла и успевает поправить служителю повязку на лице.

— Я не отменю чужое назначение, не зная вашей истории, — говорит она. — И не заставлю вас пить. Сегодня — вода, еда маленькими порциями и наблюдение. Если станет хуже, зовите меня сразу.

— Договорились. Взамен вы ответите на мои вопросы о крепости. — Я принимаю из рук Бессы кружку воды.

Она устало улыбается.

— Я подозревала, что за осмотр придётся платить.

У окна я объясняю, что лечить детей не умею. Зато много лет вела фонд военных вдов и сирот и видела, как потерянная ведомость оставляла приют без еды или чистых повязок.

— Здесь люди стараются, — говорит она, и защита в её голосе появляется раньше, чем я успеваю обвинить. — У меня три помощника на семьдесят детей. Двоих прислали неделю назад. Комендант занят сводками, а Палата требует соблюдать протокол до последней меры порошка.

— Я вижу, что они стараются. Поэтому им нужен порядок, который не придётся каждый раз изобретать заново. — Я разворачиваю к Аделине первый лист учёта.

Я показываю на две двери кухни. Через одну носят еду, через другую теперь уходит грязная посуда. Чистое бельё уже складывают в освобождённой кладовой. Тех детей, которые идут на поправку, Аделина соглашается перевести в сухую комнату у восточной лестницы. За колодцем закрепляем двух служителей по сменам, чтобы ведро для мытья пола больше не оказывалось рядом с питьевой водой.

С лекарствами сложнее. Аделина сперва отказывается отдавать записи человеку без медицинского образования. Я предлагаю записывать только имя, время, название и подпись того, кто выдал дозу.

— Назначать продолжите вы. Мне нужно, чтобы через три часа можно было понять, получил ли ребёнок лекарство.

Аделина чертит таблицу сама и с нажимом ломает карандаш. Тут же служитель спрашивает у меня про ещё одну стопку ткани. Я отправляю его к Освину: на складе была один раз и хозяйкой всех ответов за утро не стала.

Освин ворчит, что крепость выдержала три осады без наших клеточек, но отпирает проход в западный двор. По нему грязное бельё можно носить в обход кухни. Под лестницей он показывает запасную цистерну. Вода пахнет затхлостью, и старик обещает прочистить сток до того, как мы станем ею пользоваться.

На обратном пути Освин показывает башню: сигнальный фонарь там остался, но механизм заедает, а зеркала никто не протирал десятилетиями.