— Она назвала Кайрена?

— Сказала: «Если увидишь генерала Кайрена Вальдера, молчи, пока не поймёшь, можно ли ему верить».

Последняя часть звучит сложнее детского пересказа. Вероятно, Тайр повторяет фразу, которую за десять дней прокрутил в памяти много раз.

— Почему ему нельзя верить, Марта объяснила?

— Она боялась. Потом ей стало совсем плохо. Я позвал хозяйку пекарни, а тётя больше не проснулась.

Мальчик утыкается лицом в куртку. Я пересаживаюсь рядом, но не касаюсь, пока он сам не прислоняется плечом. Несколько минут мы молчим. В комнате пахнет углём, старой шерстью и хлебом из столовой.

— После этого тебя отвели в приют?

— Хозяйка. Там забрали одежду, но кармашек не нашли. — Тайр проверяет шов ещё раз. — До приюта никто про меня не спрашивал.

Я не продолжаю. Мальчик рассказал достаточно для одного разговора и всё время поглядывает на дверь, за которой ждёт человек, названный Мартой.

— Могу я сказать Кайрену имя Марты? — Я показываю на закрытую дверь. — Только имя. Про фамилию и остальное не стану без твоего согласия.

Тайр долго колеблется, потом кивает.

Кайрен ждёт в коридоре. Он сидит на подоконнике, развернув письмо Дейра на колене, но не прочитал ни строки: лист лежит вверх ногами. Я закрываю дверь за собой.

— Его растила женщина по имени Марта. Жили у западной границы. Перед смертью она велела Тайру беречь медальон и не говорить тебе о себе.

Кайрен резко встаёт.

— Марта какая?

— Фамилии мальчик не знает.

— Седая, маленькая, левая рука плохо сгибалась? — Он показывает на собственный локоть. — У неё был ожог возле запястья?

Я возвращаюсь к Тайру и спрашиваю через приоткрытую дверь. Мальчик подтверждает ожог и больную руку, но отказывается выходить.

Кайрен проводит ладонью по лицу.

— Марта была кормилицей Рована. После его смерти исчезла. Мать сказала, что она забрала расчёт и уехала к родственникам.

— Почему её не искали?

— Искали несколько недель. — Кайрен опирается плечом о холодную стену. — Марта служила семье больше тридцати лет, денег почти не брала и считала Рована своим мальчиком. Её внезапный отъезд казался странным. Потом мать получила записку с подписью Марты: просила оставить её в покое. Я был на границе и видел только копию.

— Почерк проверяли?

— Домашний управляющий сказал, что узнаёт. Я не потребовал оригинал.

Эта фраза больно напоминает всё, что Кайрен уже признал о моих бумагах. Он тоже слышит повтор и резко расправляет плечи.

— На этот раз проверим, — говорит он. — Хотя бы то, что уже лежит у нас.

Корн приносит пакет документов о поступлении Тайра. В нём есть копия заявления хозяйки пекарни о смерти Марты. До этой даты мальчик не появляется ни в одном приютском или санитарном списке. Кайрен сверяет число с книгой поступлений и просит Корна прочитать вслух, будто не доверяет собственным глазам.

— До этого о нём нет ни одного запроса, — подтверждает комендант. — Ни одного перевода, ни одной отметки.

Десять дней назад умерла Марта.

И только после её смерти кто-то нашёл Тайра.

Глава 13 Чужое имя

Чтобы понять кто, мы снова развязываем пакет документов Тайра. На этот раз Кайрен не позволяет Нельсу раскладывать бумаги самому. Писарь сидит напротив, а мы вынимаем листы в том порядке, в каком их подшили.

— Заявление о смерти Марты, — Корн читает верхнюю строку. — Составлено хозяйкой пекарни. Копия заверена местным старостой.

Под ним лежит направление в приют, затем санитарный осмотр и приказ о перевозке. Всё выглядит привычно, пока я не замечаю номер на обороте заявления. Он относится к военному благотворительному реестру, который я вела много лет.

— Почему смерть швеи из пограничной деревни прошла через фонд военных семей?

Нельс тянется к бумаге, но Кайрен накрывает край здоровой ладонью.

— Отвечайте, не трогая дело.

— Вероятно, она получала льготу как бывшая служащая военного дома. Такие обращения копируются в общий реестр.

Я знаю эту процедуру. Бесплатное лекарство могут выдать вдове, старому слуге или члену семьи погибшего солдата, но проситель обязан подтвердить связь. В пакете подтверждения нет.

Мы перебираем листы ещё раз. Маленькая квитанция прилипла к внутренней стороне конверта. На ней рукой деревенского аптекаря записано: «Марта, служба в доме офицера Вальдера. Льгота подтверждена родовым знаком».

Рядом нарисован медальон — крыло над расколотой башней.

Кайрен долго смотрит на рисунок.

— Она показала вещь Рована, потому что не могла купить лекарство.

— И запись ушла в военный реестр, — отвечаю я. — Оттуда копии получает Санитарная палата, если речь идёт о возможной горячке.

На обороте квитанции стоят три времени. Деревенский аптекарь внёс обращение утром. До полудня его переписал служащий фонда. Вечером копию принял столичный санитарный стол. Обычно такая дорога между ведомствами занимает недели.

— Пометка «срочно» кем поставлена? — Кайрен показывает на маленький знак в углу.

Корн узнаёт код центральной Палаты. Основание срочности не указано. Нельс говорит, что подобные отметки ставят при подозрении на заразу, но в заявлении Марты перечислены лихорадка и боль в груди, а заключения о серой горячке нет.

— Документ ускорили после того, как увидели знак Вальдеров, — произношу я.

— Или по другой причине, которой здесь нет, — поправляет Кайрен. — Запишем обе возможности.

Я раздражённо смотрю на него, но он прав. Мы пока не знаем, кто заметил медальон и зачем поторопил бумагу.

Тайр говорил, что до приюта никто о нём не спрашивал. Марта один раз показала медальон постороннему человеку, заболела, а на следующий день умерла. Этого хватило, чтобы мальчик впервые появился в системе.

Корн приносит книгу входящих распоряжений. Первоначальное направление велело оставить Тайра в ближайшем пограничном карантине. Документ составлен утром после смерти Марты. Вечером пришло исправление из центральной Палаты.

— «В связи с перегрузкой объекта направить в Серую крепость», — читает комендант. — Но ближайший карантин тогда был заполнен меньше чем наполовину. У меня есть недельная сводка.

— Сколько мест оставалось здесь? — спрашивает Кайрен.

— Почти не оставалось. Мы ставили дополнительные кровати.

Мальчика повезли через полстраны в переполненное учреждение, хотя свободные комнаты были в сотне миль от его дома. Дорогу оплатили из экстренного санитарного фонда без обычного согласования. К делу приложена отдельная квитанция на сменных лошадей.

В графе сопровождающего стоит только должность — санитарный служитель. Подписи нет. Корн находит журнал ворот за день приезда: возница назвался именем, которого не существует в штате Палаты, и уехал сразу после передачи ребёнка.

— Почему его выпустили? — Кайрен спрашивает жёстко.

— Тогда верхнее крыло ещё не закрыли. У него была справка о незаразности, — Корн переворачивает страницу и морщится. — Тоже без личной подписи.

Я вспоминаю своих сопровождающих, которых выпустили тем же способом. Карантин закрывался выборочно: дети оставались, люди с правильной бумагой уезжали.

Я кладу рядом первоначальный маршрут и исправление. В первом мальчик записан как Тайр, фамилия отсутствует. Во втором уже появляется «Тарен Лис».

— Имя заменили в тот же день, когда изменили крепость, — говорю я.

Нельс ёрзает на стуле.

— В приютах часто дают фамилию детям без документов. Для отчётности.

— Тогда почему не записали Тайра Лисом? — Я разворачиваю лист к нему. — Здесь стёрли и имя.

— Возможно, писарь неправильно услышал.

Кайрен просит Нельса показать все исправления в его итоговой книге. Писарь бледнеет, но приносит журнал. Почерк в направлении из столицы не его; обвинять Нельса пока не в чем. Всё же муж велит Корну больше не оставлять дела детей в канцелярии без второго человека.