— Башня слышит только свет, — возражает Тайр, однако позволяет Бессе увести себя.

Когда мальчик скрывается в коридоре, Селестра сразу обмякает. Капитан помогает ей вернуться в карету. Разговор откладывают до утра, но она требует, чтобы магистрат опечатал её прежние лекарства при свидетелях.

Верена подходит ближе лишь после того, как дверца закрывается.

— Селестра…

Изнутри отвечают не сразу.

— Сегодня я вас не приму, госпожа Вальдер.

Свекровь кивает, хотя Селестра этого не видит. Она отходит к своей карете и остаётся в Лейне ждать решения женщины, которую когда-то лишила права решать.

Утром магистрат устраивает опрос у внешнего поста. Селестра сидит за стеклянной перегородкой чистого экипажа, мы с Кайреном — внутри караульной комнаты. Тайр спит после ночного потрясения. Я настояла, чтобы его не будили ради взрослого разговора о том, как его прятали.

Селестра начинает с Рована. За несколько месяцев до последней поездки он заметил несоответствия в санитарных закупках: очищенного сырья покупали меньше, чем указывали в отчётах, а отдельные партии серых солей давали слишком много осложнений. Он не обвинял Морвеля открыто. Собирал накладные и хотел дождаться возвращения Кайрена с фронта.

— Почему он не отправил копии брату? — спрашивает магистрат.

Селестра проводит пальцем по краю кружки. Вода в ней давно остыла.

— Отправил короткое письмо. Без имён. Рован боялся, что военная почта проходит через тех же чиновников. Основные бумаги собирался передать лично.

Кайрен вспоминает это письмо. Тогда он получил несколько строк о «гнили в санитарных контрактах» и ответил, что разберётся после кампании. Ответ пришёл уже в дом, когда брат был мёртв.

— После гибели мужа я потребовала проверить маршрут, — продолжает Селестра. — Мне показали заключение об аварии и посоветовали думать о ребёнке. Я не остановилась. Нашла кучера, который видел, как сопровождение Рована сменило дорогу у пограничного поста. Через два дня кучер исчез.

Она смотрит на Верену, стоящую в стороне за спиной магистрата.

— Тогда я пришла к вам.

Верена выдерживает взгляд.

— А я привела лекаря, — признаёт Верена.

— Вы привели людей, которые забрали мои письма и заперли спальню, — Селестра ставит кружку. — Потом объяснили, что это ради ребёнка.

Я чувствую, как Кайрен рядом напрягается, но не позволяю разговору уйти в очередное выяснение семейной вины.

— Когда вы поняли, что опасность угрожает Тайру? — спрашиваю я.

— В аббатстве. — Селестра поднимает на меня глаза. — Перед родами лекарь дважды спрашивал, кому перейдёт наследство, если ребёнок не выживет. После рождения сына служительницы перестали называть его по имени. Однажды ночью я услышала распоряжение подготовить свидетельство о смерти младенца.

Марта в то время работала при аббатстве. Она кормила Рована, знала его родимые пятна и сразу поверила Селестре. Женщины придумали простой план: Марта вынесет ребёнка с бельём прачечной, а коррумпированный лекарь получит то, чего от него ждут, — пустую колыбель и возможность оформить смерть.

— Почему вы не уехали вместе? — Кайрен спрашивает осторожно, не пытаясь оправдать семью.

Селестра поворачивается к нему впервые за весь опрос.

— Меня держали под опекой. Без документов, денег и возможности выйти за ворота. Но даже если бы Марта смогла вывести двоих, поиски начались бы сразу. Пока я оставалась и оплакивала умершего сына, тем, кто ждал его смерти, незачем было искать живого ребёнка.

Она несколько лет требовала свободы, писала жалобы и пыталась передать сообщения наружу. После каждого письма в аббатство приезжал семейный лекарь, увеличивал дозу, а её надзор усиливали. Тогда Селестра поняла: любое движение заставляет кого-то проверять, где ребёнок.

— Я замолчала, — произносит она. — Разрешила им считать, что лекарства сделали меня покорной. Спрашивала о погоде, читала книги, гуляла по кругу в саду. Марта раз в год присылала через паломников листок без имени: «здоров», «растёт», «переехали». Этого хватало.

— Последняя весточка? — уточняю я.

— Прошлой осенью. Потом ничего. Я решила, что Марта снова сменила деревню. Вчера служительница проговорилась, что дом Вальдеров запросил мои документы. Утром приехала карета. Я поняла: молчание больше не защищает Тайра.

Кайрен долго смотрит на решётку между нами.

— Марта велела ему бояться меня.

— Это велела я, — Селестра сжимает кружку обеими руками. — Рован погиб. Ты получил титул и весь его дом. Меня заперли люди Вальдеров, а потом сообщили о смерти моего сына. Я не знала, участвовал ты в этом или позволил матери всё решить. Для ребёнка разницы не было. Пока мы не поймём, кто в семье безопасен, велела не показывать Тайра никому из Вальдеров. Особенно главе рода.

Слова больно попадают в Кайрена, потому что в них нет нелепого обвинения. Только вывод женщины, у которой забрали мужа, свободу и имя. Он принимает его молча.

— Кто изменил дорогу Рована? — спрашиваю я. — Вы видели имя в журнале или слышали от кучера?

Селестра закрывает глаза, восстанавливая старую сцену.

— Кучер назвал офицера сопровождения. Вельк. Рован взял его по рекомендации санитарной стражи. На последнем посту Вельк показал новый маршрутный лист и повёл экипаж через старый перевал. После похорон его перевели в столицу.

Кайрен резко поворачивается к Дейру.

— Полковник, кто сейчас командует личной стражей Морвеля?

Дейр уже знает ответ. Он смотрит на серые посты вокруг крепости, на офицеров с серебряной ветвью и произносит имя человека, чьи люди вторую ночь осматривают нашу западную стену.

— Вельк.

Глава 25 Он не бежит

Вельк стоит у дальнего поста и смотрит прямо на нас.

До этой минуты серые мундиры вокруг крепости казались одинаковыми. Теперь я различаю их командира без подсказки: высокий мужчина в застёгнутом до горла плаще, с узким шрамом возле уха. Он не подходит к воротам и не пытается оправдаться. Лишь коротко говорит что-то офицеру, после чего караулы у западной стены удваиваются.

— Он понял, что Селестра назвала его, — говорю я.

Дейр закрывает переговорное окно деревянной заслонкой.

— Или понял, что мы узнали имя. Пока у магистрата есть свидетельство семилетней давности и слова кучера, которого нельзя найти. Для ареста нужно больше.

Кайрен смотрит вслед Вельку.

— Будет больше.

Уверенность звучит тихо. Прежде она успокоила бы меня, сейчас заставляет проверить всё, что мы приготовили. До конца отсрочки остаётся меньше суток. Ревизор должен увидеть факты прежде, чем Морвель сумеет превратить их в семейный скандал.

В крепости начинается уборка, хотя чистить и без того чистый двор ради чиновника я запрещаю. Мы готовим столы у внутренней решётки, выносим журналы, раскладываем копии по датам. Аделина опечатывает коробки серых солей и оставляет возле каждой список реакций без заранее сделанных выводов. Корн репетирует показания, сбивается на первой дате и сердится так, что Бесса отнимает у него лист.

— Не учите речь, — советую я. — Расскажете, что видели и что подписали. Если не помните число, так и скажете.

— Ревизоры не любят, когда коменданты чего-то не помнят.

Корн забирает лист обратно, но уже не пытается запомнить его целиком.

— Ещё меньше они любят, когда коменданты слишком хорошо помнят подготовленный текст, — замечает Кайрен. — Оставьте даты документам.

Снаружи трубят на рассвете. Над северной дорогой появляются три чёрные точки. Драконы опускаются за периметром по одному, поднимая мокрую траву тяжёлыми крыльями. Первый всадник носит белый плащ имперской ревизии. За ним приземляются двое стражников.

По дороге следуют фургоны с канцеляристами, аптекарем и запечатанными ящиками для образцов. Мы успеваем увидеть всё это с башенной площадки, когда с востока подъезжает ещё один отряд.

Морвель не бежит.