Сверху раздаётся удар, затем второй. Звук идёт по трубам под нашими ногами. Вельк или его люди ломают первый заклиненный выпуск.

Я отправляю Корна предупредить Дейра о сухом рве и увести наружные посты выше по склону. Бесса остаётся у детей, Аделина — с Кайреном и тяжёлыми. Документы распределены между тремя людьми и двумя комнатами; если придётся двигаться, каждый знает свою стопку.

Освин берёт фонарь и лом. Я надеваю мокрый фартук поверх платья, затягиваю волосы тканью и проверяю, не скользят ли подошвы. Кайрен приподнимается на тюфяке.

— Куда ты собралась? — Кайрен упирается локтем в свёрнутое одеяло.

— К задвижкам. Освин один их не повернёт.

Кайрен уже переносит вес на здоровую руку, но Аделина нажимает ладонью ему на плечо.

— Сейчас вы не встанете. Шов разойдётся прежде, чем дойдёте до двери.

— Лиана не должна идти в смоляной подвал вдвоём со стариком, — возражает Кайрен, обращаясь уже к лекарке.

Я затягиваю последний узел фартука.

— Ты спросил, чего я хочу. Я хочу открыть отводы до того, как огонь дойдёт до детей. А ты остаёшься с лекаркой, пока можешь только падать ей под ноги.

Кайрен смотрит на Аделину, ожидая, что та смягчит приговор. Лекарка поправляет повязку и сообщает, что генералы весят больше обычных пациентов, поэтому падать им особенно неразумно.

Третий удар снизу заканчивается долгим железным скрежетом.

Освин наклоняется к узкой смотровой щели в полу. В глубине подвала появляется чёрный блеск. Смола поднимается по каменному желобу, медленно закрывая одну светлую царапину за другой.

— Первый уже заполняется, — говорит старик.

Глава 39 Под западной стеной

Чёрная полоса под смотровой щелью поднимается ещё на палец. Освин захлопывает крышку, чтобы запах не шёл в прачечную, и торопит меня к западной лестнице.

Нижний подвал начинается за дверью, которую я прежде принимала за кладовую угля. Ключ поворачивается со второго раза. За порогом нет ни ламп, ни ровного пола, ни удобных площадок вокруг механизмов. Ступени вырублены прямо в мокром камне. Вода сочится по стене и собирается в борозде под ногами.

Освин спускается первым, держа фонарь ниже колена. Я иду боком, цепляясь за железные скобы. Мокрый фартук тяжелеет, подол уже вымазался в саже, а от хвойного запаха смолы першит в горле.

Перед последним поворотом я кричу Корну, чтобы дверь оставили открытой и каждые несколько минут отвечали сверху. Огонь в подвал не добрался, но тяжёлый запах забивает дыхание раньше дыма. Корн обещает поставить у лестницы человека с верёвкой. Я отказываюсь обвязываться: конец зацепится за колесо. Вместо этого оставляю на каждой площадке по мокрой тряпке. Если придётся выбираться без фонаря, они покажут дорогу на ощупь.

— Не наступайте на светлые плиты, — предупреждает старик. — Под ними трубы к рву. Одна треснула ещё при старом смотрителе.

— Какая? — Я зависаю над светлой плитой, не решаясь закончить шаг.

— Если бы помнил, сказал бы до того, как вы поставили ногу.

Я переступаю через ближайшую плиту. Освин бурчит, что хозяйки прежде сюда не спускались, но выбирает для меня более сухую дорогу, проверяя каждый камень концом лома.

Подвал тянется вдоль западной стены низким сводом. Три железных колеса выступают из кладки на разной высоте. От каждого вниз уходит толстая ось. Под ними сходятся каналы: узкий внутренний несёт смолу из кладовой, второй поворачивает к крепости, третий скрывается в стене и должен вывести поток в сухой ров.

У первого колеса блестит свежая смола. Она уже заполнила каменную чашу и медленно ползёт к борозде, ведущей во внутренний двор.

— С какой стороны открывается отвод?

Освин подносит фонарь к насечке на ступице. Две стрелки почти стёрлись.

— Влево закрываем крепость, вправо открываем ров. Только сначала надо опустить верхнюю заслонку, иначе давление ударит по старой трубе.

— Покажи верхнюю. — Я поднимаю фонарь к своду, отыскивая рычаг среди мокрых выступов.

Старик указывает короткий рычаг под сводом. До него не дотянуться с пола; возле стены лежит гнилой ящик. Ящик ломается под рукой, поэтому мы подкатываем плоский камень. Я встаю на него, Освин держит фонарь и предупреждает, что рычаг пойдёт резко.

Он не идёт совсем. Я обматываю ладони краем фартука, наваливаюсь сильнее. Металл скрипит, сверху сыплется ржавчина. Освин подставляет лом под основание, и мы двигаем рычаг на первую отметку.

В каменной чаше смола перестаёт прибывать.

— Теперь колесо вправо, — Освин хватается за нижнюю спицу. — До красной насечки, не дальше. Если сорвём резьбу, задвижка упадёт в трубу.

Красной насечки я не вижу, пока не стираю с обода грязь. Она находится почти у пола. Нам нужен неполный оборот.

Мы тянем вместе. Колесо отвечает коротким дрожанием и остаётся на месте. Освин переставляет лом между спицами. Я давлю на конец всем весом, он направляет ступицу, чтобы её не перекосило.

Первая спица проходит вниз. За стеной что-то тяжело сдвигается. Вторая идёт легче, и на красной отметке Освин велит остановиться.

Смола в чаше колеблется, затем поворачивает от внутренней борозды к отверстию в стене. Чёрная поверхность опускается. Из глубины доносится глухое журчание — поток уходит по каменной трубе наружу.

Мы не сразу верим, что старый отвод выдержал. Освин держит колесо, а я слежу за трещиной на светлой плите. Сначала по ней выступает вода, затем капли перестают расти. Каменная труба гудит ровно. Я просовываю во внутреннюю борозду деревянную щепку: смола обходит её и уходит к стене, не возвращаясь во двор.

Я открываю маленькую смотровую заслонку. Через неё виден сухой ров за крепостью. По его дну появляется густая тёмная лента и тянется к голому каменному откосу. Люди Дейра заранее отошли выше. Смола не горит, рядом нет ни травы, ни дерева.

— Один, — Освин вытирает лоб рукавом и оставляет на нём чёрную полосу. — Два осталось.

Успех не даёт нам передышки. Во втором канале уже слышен плеск. Я закрываю смотровую заслонку и иду за стариком к следующему колесу.

Здесь свод ниже, приходится пригнуться. Железо покрыто рыхлой рыжей коркой. Освин ударяет по ступице рукоятью лома, и ржавчина осыпается в смолу.

— Это колесо меняли при деде Кайрена, — говорит он. — Потом затопило нижний ряд. С тех пор не трогали.

— Хорошее время проверить, сохранилась ли работа мастера. — Я кладу лом на две спицы.

— Мастер умер лет семьдесят назад. Жаловаться некому, — Освин отвечает, устраиваясь с другой стороны.

Верхний рычаг второй заслонки опускается с третьей попытки. Колесо не двигается. Мы вставляем лом сначала между верхними спицами, потом между нижними. Железо гнётся, ступица остаётся неподвижной.

Освин снимает с пояса маленькую маслёнку. Масло исчезает в щели, смешиваясь с ржавой грязью. Мы ждём ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести дыхание, и снова наваливаемся.

Ничего.

Старик сердится на механизм так, словно тот нарушил личное обещание. Встаёт ногой на спицу, хватается за лом обеими руками. Больное колено подводит: Освин резко оседает. Я успеваю подхватить его под плечо и усаживаю на сухой выступ.

— Не сломал? — Я помогаю ему выпрямить ногу на камне.

— Оно давно сломано, просто обычно делает вид, что служит, — Освин растирает колено. — Дайте минуту.

— Минуты нет. Покажи, куда давить, и посиди. — Я забираю у него лом.

Он спорит, но не встаёт. Я переставляю лом, упираюсь сапогом в стену и тяну. Мокрая ткань скользит под ладонями. Железо впивается в плечо, колесо даже не вздрагивает.

Освин велит ослабить нажим и провести лом ниже, почти у самой ступицы. Я подсовываю камень под конец, превращая его в короткий рычаг. Так можно давить всем весом, не выворачивая спицы. Колесо отвечает скрежетом. На мгновение мне кажется, что оно пошло, но двигается только лом: железо прорезает рыхлую ржавчину и соскальзывает. Я ударяюсь коленом о стену, ругаюсь и начинаю снова, прежде чем старик успевает подняться.