— Двадцать три, — считает он. — Из одной крепости.

— И ещё шесть пустых коробок, — Аделина показывает сложенные упаковки. — Их уже выдали детям.

Я вспоминаю утро, когда девочке под номером сорок два должны были дать новую дозу. Мы выбрали другую коробку почти наугад. Тогда это казалось крохотной отсрочкой, теперь Мила спорит с Бессой из-за платка в коридоре.

— Госпожа Лиана, — Тайр касается моего локтя. — Если коробки убрали, все поправятся?

— Болезнь никуда не исчезла. Но мы больше не будем добавлять к ней плохое лекарство.

Он обдумывает ответ и ставит последнюю черту.

— Значит, теперь честнее.

Первый сигнал приходит к полудню. Лейнский госпиталь получил старое предупреждение ночью, отделил серые коробки и не успел открыть утреннюю поставку. После отмены подозрительного порошка новых резких приступов не было.

Аделина перечитывает сообщение вслух. На словах «состояние троих стабилизировалось» голос у неё ломается. Она снимает очки, долго вытирает стекло краем халата и сердится, когда Бесса пытается её обнять.

— Я просто ничего не вижу из-за копоти, — бурчит лекарка.

— В караульной копоти нет, — Бесса всё равно прижимает её одной рукой. — Но ври дальше, если помогает.

Следом отвечает Ремар. Подозрительные коробки убрали после нашего первого письма. Двое солдат, пострадавших от профилактики, уже встают. Его лекарь присылает отдельную благодарность Аделине за номер партии и просит копию нового порядка учёта.

К вечеру башня принимает ещё три подтверждения. Один обоз остановили у развилки. Второй успел разгрузиться, но коробки опечатали до выдачи. В дальнем приюте порошок давали утром; там теперь знают, кого наблюдать и чего не повторять.

Освин спускается с башни с последней запиской и в коридоре попадает прямо в руки Бессы. Она читает «обоз остановлен», шумно выдыхает и тут же велит всем говорить тише: за стеной спят двое тяжёлых детей. Через десять минут я застаю её на кухне над лишней миской теста.

— Просчиталась, — бурчит Бесса, подсыпая муку. — Будет большой каравай. Не выбрасывать же.

Корн сидит у порога и привязывает к ведру новую ручку. После снятия с должности он спрашивает разрешения даже взять нож, а Бесса каждый раз сердится и суёт ему следующий обломок. Тайр уносит Иви записку Ремара. Девочка заставляет прочитать её зайцу отдельно, потому что тот «тоже всю ночь ждал».

Я возвращаюсь к столу и обнаруживаю перед собой стул. Кайрен уже отошёл к карте и сделал вид, что мебель стояла здесь всегда. Спорить с ним за право устать было бы ещё глупее, чем сесть, поэтому я опускаюсь и заново считаю ответы.

— Семь госпиталей подтвердили. Четыре пока молчат.

Кайрен ставит маленькие крестики у дальних дорог, но возле последней точки ломается грифель. Он ищет нож, вспоминает, что тот у Корна, и просто кладёт обломок рядом.

— Официальный приказ должен дойти до ночи.

— До некоторых мы уже успели, — говорю я и впервые позволяю себе поверить собственным словам.

Хальд возвращается от походной палатки, когда на кухне хлопает дверца печи. Запах первого за много дней лишнего хлеба доходит даже до караульной комнаты. Ревизор останавливается у ворот, стряхивает с плаща мелкий дождь и просит канцеляриста записывать решение без сокращений. Протокол Огня отменён до суда, все плохие партии подлежат отзыву, Морвель остаётся при ревизионном лагере и не может уехать без разрешения.

Чиновник пытается сохранить лицо.

— Производственная ошибка поставщика не подтверждает личного заговора главы Палаты.

— Поэтому проверка продолжается, — отвечает ревизор. — Следующий свидетель уже здесь.

Морвель привёз семейного лекаря в собственном обозе, рассчитывая, что тот подтвердит моё безумие.

Хальд велит привести доктора к столу.

Глава 30 Доктор, которому однажды заплатили

Доктор Тарен появляется в том же сером сюртуке, в котором осматривал меня перед ссылкой.

Ткань отутюжена, серебряная цепочка часов лежит ровно, только воротник натирает покрасневшую шею. Я помню запах его капель раньше, чем различаю лицо: горькие травы, спирт и металлическая сладость, остававшаяся у меня на языке до вечера.

— Лиана, — начинает он мягко. — Я рад видеть, что вам лучше.

Кайрен поворачивается к нему, но я успеваю ответить первой.

— Мне стало лучше после того, как я перестала принимать ваше лекарство. Обсуждать это вы будете с ревизором.

Тарен переводит взгляд на Морвеля. Чиновник едва заметно кивает ему, и доктор садится за стол Палаты как подготовленный свидетель.

Сначала он говорит уверенно. Описывает мою забывчивость, вспышки, ночные поиски документов, опасную попытку добраться до запертого кабинета. Признаёт повышенные дозы, но объясняет их быстрым ухудшением состояния. Селестру называет давней пациенткой с тяжёлой травмой после гибели мужа.

— Вы лечили обеих женщин? — Хальд листает назначения.

— Семья доверяла мне много лет. Это естественно, — Тарен расправляет манжет.

— И обе начали обвинять Санитарную палату до того, как вы признали их нездоровыми, — Хальд кладёт заключения рядом.

Тарен поправляет часы в кармане.

— Люди в болезненном состоянии часто выбирают влиятельный объект для страхов. Палата была заметной целью.

— Рован тоже выбирал цель? — спрашивает Селестра из кареты.

Доктор вздрагивает и впервые смотрит в её сторону. Морвель тут же возражает против вопроса без разрешения, но Хальд позволяет ответить.

— Рован никогда не был моим психиатрическим пациентом.

— Зато вы подписали старую проверку закупок, — я нахожу документ среди писем Верены. — За месяц до его гибели.

На листе стоит подпись Тарена как медицинского советника дома. Комиссия признала осложнения от серых солей следствием тяжести эпидемии и не стала проверять сырьё. Независимый аптекарь кладёт рядом сегодняшний протокол: загрязнения в подозрительной партии невозможно определить по цвету, но простой анализ осадка их показывает.

— Семь лет назад такой анализ проводили? — спрашивает Хальд.

— Образцы были утрачены, — отвечает Тарен после короткой паузы.

— В вашем отчёте написано, что образцы соответствуют норме, — Хальд подвигает лист ближе.

Тарен берёт лист. Его пальцы задерживаются на собственной подписи.

— Возможно, формулировку добавил канцелярист.

Ревизор показывает черновик тем же почерком. Доктор замолкает.

После этого на стол ложатся платежи. В обычной книге дома жалованье Тарена не менялось. На счёт его сестры семь лет назад поступила крупная сумма от торгового дома, связанного с поставщиком серых солей. Через месяц после помещения Селестры в аббатство — ещё одна. Последние восемь месяцев деньги приходили уже через благотворительную кассу Палаты.

— Моя сестра вдова, — Тарен пытается улыбнуться. — Разные люди могли помогать ей.

— Она умерла девять лет назад, — Верена произносит это без прежней мягкости. — Счётом пользовались вы. Я узнала печать управляющего банка.

Доктор снимает часы и кладёт на стол. Без привычной вещи в пальцах он сразу кажется старше.

Морвель требует прекратить обсуждение частных финансов. Хальд отвечает, что платежи совпадают с медицинскими заключениями и относятся к делу. Канцеляристы выстраивают даты.

Первый перевод — перед старой проверкой лекарств. Второй — после заключения о состоянии Селестры. Новая серия начинается за несколько дней до того, как я попросила поднять списки исчезнувших детей. Сумма увеличивается после каждой повышенной дозы.

— Вы сообщали Морвелю о вопросах Лианы? — Кайрен стоит по другую сторону решётки и не повышает голос.

Тарен отвечает не ему, а ревизору.

— Я консультировался с Палатой. Пациентка строила опасные обвинения, требовалась оценка специалистов.

— Специалисты платили вам после консультаций? — спрашиваю я.

Он сжимает пустой карман, где только что лежали часы.