— Вы подозреваете меня? — Нельс пытается возмутиться, но голос срывается.

— Я подозреваю бумаги, в которых живые умирают, а имена меняются по дороге. Вы отвечаете за эти бумаги внутри крепости. Сделайте так, чтобы мне не пришлось подозревать вас.

Писарь собирает пустые чернильницы и уходит к своему столу. Дверь оставляет открытой.

Кайрен зовёт Дейра к переговорному окну и передаёт название деревни. Полковник отправит всадника к пекарне за оригиналом заявления, аптечным журналом и описанием человека, который забрал Тайра.

— До вечера не вернётся, — предупреждает Дейр. — Дороги размыло.

— Пусть привезёт всё целым и возьмёт подписи свидетелей.

Я прошу поговорить со старостой и хозяйкой пекарни отдельно. Дейр записывает уточнение без вопроса к генералу. Это пока не признание моей власти, однако впервые полковник принимает мой способ проверки как часть приказа.

Мы продолжаем без него. Аделина приносит карточку Тайра: при поступлении у него был лёгкий кашель, настоящее ухудшение началось после первой дозы из жёлтой коробки. В направлении из приюта горячка уже названа тяжёлой. Кто-то заранее подготовил объяснение, почему ребёнок может не пережить дорогу или первые дни.

— Его везли сюда умирать? — Корн произносит это едва слышно.

— Мы этого ещё не доказали, — останавливает его Кайрен. — Ищите дату закрытия дела.

Комендант не понимает. Я понимаю сразу: у умерших детей после итоговой сводки закрывают выплаты, освобождают место, личные вещи отправляют на уничтожение. Если Тайра заранее записали под чужим именем, где-то должна быть приготовлена последняя бумага.

В папке её нет. Нельс клянётся, что получил только направление. Тогда мы поднимаем пакет ночной почты, который он не успел внести из-за падения солдат.

Между складскими ведомостями лежит узкий лист с печатью центральной Палаты. Корн вскрывает его при всех. Это распоряжение о закрытии нескольких детских дел после подтверждённой смерти.

Тайр указан как Тарен Лис. Датой смерти поставлен завтрашний день.

— Они отправили бумагу заранее, — Аделина берёт лист за угол, словно он испачкан. — Он даже не в тяжёлом состоянии.

Корн едва не садится на край стола, но замечает детское дело и отступает. Вчера он подписал бы такую бумагу вместе с прочими. Сегодня держит её двумя пальцами и просит Аделину ещё раз назвать состояние Тайра, чтобы собственноручно вписать рядом: «Жив. Стабилен. Осмотрен».

Кайрен проверяет номер дела, дату составления, подпись. Всё совпадает. Причина закрытия указана стандартная: серая горячка, ухудшение без ответа на лечение.

Я смотрю в открытую дверь. Тайр сидит на полу возле палаты и показывает Иви деревянную птицу. Двое детей, которых столичная книга уже успела убить, спорят, умеет ли эта птица летать.

Завтра по документам Тайр должен умереть.

Глава 14 Когда я начала сходить с ума

Дата завтрашней смерти Тайра стоит рядом с печатью того же ведомства, в чьих списках я искала пропавших детей.

Я узнаю схему не по почерку и не по номеру. Сначала ребёнка выводят из обычного приютского учёта, затем переводят в санитарный. Фонд продолжает видеть только направление и прекращает проверку: карантинные сведения закрыты. Позже приходит короткое сообщение о смерти, и дело исчезает окончательно.

До приезда сюда я не видела приготовленной заранее смерти. Я видела пустоты: ребёнка нет в приюте, новый адрес закрыт, ответ Палаты составлен одинаковыми фразами. Каждый случай можно было объяснить переездом или ошибкой писаря. Семь одинаковых пустот уже складывались в систему, но тогда я не могла удержать её в голове достаточно долго, чтобы заставить других увидеть.

— Так было раньше, — говорю я.

Кайрен поднимает голову от распоряжения.

— Что именно?

— Дети, о которых я пыталась тебе рассказать. Их переводили из приютов в карантины. После этого местные ведомости обрывались, а выплаты ещё несколько месяцев уходили неизвестно куда. Я нашла семь имён. Возможно, было больше.

Корн приносит чистый лист, но я забираю его себе. Впервые за месяцы память не рассыпается, когда я пытаюсь восстановить последовательность. Я записываю названия трёх приютов, даты двух переводов и имя девочки, с которой всё началось.

— Лесса Орн, девять лет. Её тётка пришла в фонд за помощью, потому что девочку увезли якобы в карантин, но адрес не сообщили. В центральном реестре она уже числилась умершей. Приют продолжал получать на неё содержание.

Я вспоминаю тётку Лессы: женщина держала детские варежки, потому что больше предъявить было нечего. Я обещала найти девочку и не нашла. Через неделю путала её фамилию. Ещё позже врач убедил всех, что история с варежками могла мне присниться.

— У меня оставалась расписка, — говорю я. — Тётка поставила крест вместо подписи. Она лежала в синей папке фонда.

— В день комиссии папка была пустой, — Кайрен смотрит в календарь. — Ты требовала принести её в гостиную.

— А врач сказал, что синей папки никогда не существовало.

Кайрен закрывает блокнот. На этот раз он не предлагает дождаться бумаг из дома.

Кайрен садится напротив. Повязка на ладони разошлась, но он не замечает.

— Ты называла мне это имя?

— Трижды. На третий раз забыла возраст и назвала не тот месяц. Ты позвал врача прямо во время разговора.

Я помню, как стояла возле его стола, сжимая список, и пыталась удержать цифры. Семейный лекарь попросил показать язык, посчитал пульс и сказал, что навязчивые поиски усиливают болезнь. Кайрен отдал ему мои бумаги.

— Когда это было? — Муж вытаскивает свой блокнот.

— В конце весны. За несколько дней до того, как мне увеличили капли.

Кайрен перелистывает записи. Он отмечал наши ужины, отъезды, визиты врача — военная привычка не позволяла ему жить без календаря, даже когда жене он не верил.

— Двадцать второго ты впервые сказала про пропавшие выплаты, — произносит он. — Двадцать четвёртого врач осматривал тебя. Двадцать пятого изменил назначение.

— Симптомы уже были.

— Были. Ты почти не спала и дважды забывала встречи. Но провалы стали хуже позже.

— Ты это помнил всё время?

— Нет. — Он поворачивает календарь ко мне. — Я вижу порядок сейчас. Тогда каждый день выглядел подтверждением диагноза: ты не спала, сердилась, снова искала бумаги. Чем сильнее тебя не слушали, тем громче ты говорила. Врач называл это новым симптомом.

— Удобный диагноз. Любая попытка спорить его доказывает.

Кайрен проводит пером под датой увеличения дозы, но забывает обмакнуть кончик. На бумаге остаётся сухая царапина.

— Я должен был заметить хотя бы это.

— Ты должен был проверить Лессу Орн. Тогда мои капли не имели бы значения.

Он принимает удар молча. Мне не становится легче, зато имя девочки наконец остаётся между нами настоящим, а не частью моей болезни.

Он находит ещё одну дату. Через неделю после новой дозы я не узнала собственную записку и обвинила секретаря в подделке. Ещё через три дня ночью искала документы в оружейной. Комиссию созвали в начале следующего месяца.

Сначала я задала вопросы о детях. Потом лекарь увеличил капли. И только после этого мои слова стали звучать так, что никто больше не хотел их слушать.

Аделина берёт флакон и ставит рядом с направлением Тайра.

— Состав настоя обычный, но доза высокая. Если её увеличивали постепенно, симптомы могли принять за развитие болезни. Мне нужны все ваши назначения, чтобы сказать точнее.

— Дейр уже отправил за ними, — отвечает Кайрен. — И за счетами лекаря.

Лекарка проверяет мой пульс и спрашивает, не вернулись ли тошнота или дрожь. Осталась усталость после бессонной ночи. Я без запинки повторяю семь имён, которые только что записала. Аделина не называет это доказательством отравления, но отмечает: после прекращения настоя ясность постепенно улучшилась.

Кайрен читает запись через её плечо и отходит, когда я замечаю. В его календаре симптомы начинались раньше новой дозы; в карточке лекарки они не исчезли мгновенно. Удобного простого ответа нет, зато прежнее заключение больше нельзя считать единственным.