— Откройте ворота! — Я успеваю подставить ладонь между створкой кареты и холодным железом раньше, чем сопровождавший меня офицер захлопывает дверцу. — Я еду обратно.

Во дворе уже грохочет засов. Серые стены отрезают узкую горную дорогу, по которой мы поднимались последние два часа, и четверых всадников в цветах дома Вальдеров. Лошади бьют копытами по мокрому камню. Пожилой мужчина с ключами на поясе заслоняет мне путь к воротам.

— Не можете, госпожа.

— По распоряжению генерала Вальдера я должна провести здесь шесть недель. — Я вытаскиваю из дорожной сумки сложенный лист. Бумага дрожит, и от этого злость становится только острее. — В верхнем доме. Под наблюдением лекаря. Здесь нет ни слова о том, что меня запрут.

Офицер остаётся в седле и смотрит поверх моего плеча. Всю дорогу он обращался со мной так, будто боялся лишним словом вызвать приступ у безумной жены генерала.

— Моё поручение выполнено, леди Вальдер. Комендант объяснит остальное.

— Кайрен велел вам оставить меня в жилом крыле, капитан. Вы видели этот документ. — Я поднимаю лист, вынуждая его посмотреть на подпись.

Мужчина наконец встречается со мной взглядом, но тут же натягивает поводья. У него хватает совести хотя бы не повторять слова семейного лекаря о тишине и покое.

— У меня приказ доставить вас. Возвращаться следует до темноты.

Створка приоткрывается, выпускает всадников и снова смыкается. Стук копыт растворяется в ветре. Никто не оборачивается.

Комендант ждёт под дождём. Ключи на его поясе негромко позвякивают.

— Господин?.. — Я заставляю себя разжать пальцы на бумаге.

— Корн, госпожа. Санитарный комендант крепости. — Мужчина касается пальцами форменного знака на воротнике.

Я ожидала увидеть заброшенный семейный дом и десяток старых слуг. Вместо этого по двору несут мокрое бельё и вёдра. Из-за дверей нижнего корпуса доносится надсадный кашель. Ему отвечает детский плач.

Я перевожу взгляд на коменданта.

— Что находится внизу?

Корн вынимает из-за пазухи ещё один лист в промасленной обложке.

— Нижние корпуса арендует Лекарская палата. Верхний дом до нынешней недели оставался за семьёй Вальдеров. Но вчера поступило дополнение к карантинному распоряжению. С сегодняшнего дня внешние ворота закрыты для всех, кто находится внутри.

— Вы знали об этом, когда впустили мою карету? — Я сгибаю его распоряжение по краю промасленной обложки.

Он поджимает губы. По двору проносится порыв ветра, тащит запах мокрой золы, нечистот и чего-то горького, аптечного. Корн придерживает полой плаща бумагу, но ответа я и без него уже не жду.

— Здесь серая горячка, — произносит он тише. — В основном дети из пограничных приютов. Есть дети из семей, закрытых на карантин. Верхнее крыло отделено. При соблюдении правил опасность для вас невелика.

— Поэтому вы только что выпустили людей, которые провели со мной два часа в одной карете? — Я показываю на закрытые ворота.

Комендант морщится, словно я нарочно заставляю его замечать неудобные вещи.

— Они не входили в нижний корпус. А вы останетесь наверху, госпожа. Там приготовлена спальня, гостиная, отдельная прислуга. Семейный лекарь передал назначения.

Капли лежат в моей сумке. После них мысли расползаются, разговоры исчезают из памяти, а утром мне объясняют, что я снова кричала. Возможно, поэтому очевидное доходит до меня с опозданием.

Кайрен подписал моё удаление из дома. Однако в его бумаге действительно указан пустой верхний дом. Карантинный приказ выдан отдельно, и предательство оказывается устроено сложнее, чем я решила в дороге.

За дверью нижнего корпуса что-то падает. Раздаётся вскрик, затем сердитый женский голос зовёт горячую воду. Служительница с ведром кидается обратно через двор, едва не сталкиваясь со мной.

— Простите, госпожа. Там мальчик… Мне надо…

— Идите. — Я отступаю, пропуская её, и поворачиваюсь к Корну. — Покажите мне корпуса.

Он так растерян, что на мгновение выглядит моложе.

— Вам туда нельзя.

— Вы только что сообщили, что покинуть крепость мне тоже нельзя. Выбирайте запрет, который способны обосновать. — Я не сворачиваю к лестнице верхнего дома.

— Ваш супруг…

— Мой супруг находится за сотни миль и уже принял достаточно решений о том, где мне следует быть. — Я складываю обе бумаги вместе и возвращаю их коменданту. — Кто сейчас отвечает за детей?

Корн оглядывается на запертую канцелярию, на служителей, на верхние окна, будто ответ может появиться там. Эта заминка пугает сильнее кашля.

— Лекарка. Госпожа Аделина Росс. Я отвечаю за режим и отчётность. Хозяйственная служба… должна обеспечивать необходимое.

Последние слова он произносит совсем неуверенно.

Я направляюсь к нижнему корпусу. Комендант догоняет меня у ступеней и встаёт поперёк двери. От него пахнет сырой шерстью и чернилами.

— Если вы войдёте, я не смогу позволить вам вернуться в отдельное крыло без очищения одежды. И не смогу скрыть нарушение от Палаты.

— Не скрывайте. Запишите рядом с тем местом, где уже записали меня сумасшедшей. — Я открываю дверь прежде, чем он решает возразить.

Он дёргается, будто я дала ему пощёчину, но отходит.

Внутри нет кошмара, который успело нарисовать воображение. Дети тихо болеют в месте, где беспорядок давно превратился в привычку.

В первой комнате стоят восемь кроватей. На одной сидит худенькая девочка и прижимает к груди тряпичного зайца. У соседнего мальчика жар, он мечется под одеялом. У окна двое уже достаточно окрепли, чтобы спорить из-за кружки, но лежат рядом с теми, кто едва поднимает голову. Между кроватями поставлен чан с водой; та же служительница полощет в нём ткань и сразу прикладывает её к чужому горячему лбу.

Корзина с грязными простынями задевает стопку чистых, и женщина устало поднимает упавшую ткань с пола.

— Не туда, — одёргивает её другая служительница. — Через кухню короче.

Они исчезают в проходе, откуда тянет варёной крупой и кислым бельём.

Я много лет проверяла приюты фонда. Видела бедность, нехватку рук, кухни, где одной кастрюлей кормили сорок детей. Здесь есть помещения, вода, склады и люди. Нет человека, который заставил бы всё это работать вместе.

— Сколько больных? — спрашиваю я.

— Семьдесят три, — отвечает Корн, но не смотрит на палаты. — По утренней сводке.

— Сколько из них тяжёлых? — Я киваю на мальчика, который мечется под одеялом.

— Это знает лекарка. — Корн отступает, пропуская служительницу с тазом.

— А сколько выздоравливают? — Я жду, пока он снова посмотрит на меня.

Комендант поправляет промасленную обложку под мышкой. Его молчание замечает даже девочка с зайцем.

На кухне три женщины ищут чистые миски, а помощник набирает питьевую воду из ведра возле бака для мытья пола. В аптечной комнате коробки составлены без порядка. В комнате писаря книги раскрыты возле кружки с остывшим отваром.

— Кто сверяет, что ребёнок получил лекарство? — Я касаюсь пальцем колонки без подписи.

— Лекарка назначает, служители дают, писарь вносит в итоговую книгу, — объясняет Корн. — Всё по правилам Палаты.

— Я спросила, кто сверяет. — Закрываю книгу, чтобы Корн больше не прятался за колонками.

Он снова не отвечает.

Мы выходим во двор через западную дверь. На мокром камне видны узкие желоба. Они тянутся вдоль стены и сходятся возле старой решётки. Я принимаю их за водостоки, но уклон направлен от подвалов к зданиям.

Возле навеса старик перебирает рассохшиеся вёдра. Он поднимается, опираясь на колено, и сердито смотрит на Корна.

— Освин служит здесь смотрителем дольше, чем я живу, — представляет его комендант. — Знает крепость лучше всех.

— Для чего эти желоба? — Я останавливаюсь возле ближайшей каменной борозды.