— Что? — Он пожимает плечами.

Сэйди беззвучно шевелит губами «о боже мой», глядя на меня через стол. Я пинаю ее под столом.

Но в животе у меня что-то трепещет и теплеет, потому что он все-таки обращает на меня внимание. Он всегда это делал. Он знает, какой кофе я пью, знает, что я терпеть не могу корочку на сэндвичах, знает, что мне нужно ровно две подушки, чтобы спать. Он все замечает, откладывает в своем упорядоченном мозгу, а потом использует эту информацию так непринужденно, словно это пустяк.

Словно запомнить мой сложный заказ на напиток – это не самая романтичная вещь, которую кто-либо когда-либо для меня делал.

Возьми себя в руки, Маршалл.

Появляется официант, и я действительно заказываю свою сложную «Маргариту» – на этот раз со льдом фраппе, а не с кусочками, просто чтобы держать Крю в тонусе. Он заказывает пиво. Фостер берет коктейль под названием «Эль Хефе» с перевернутой мини-бутылочкой «Корониты».

— Выпендрежник, — бормочет Сэйди.

— Это называется культура.

Еду приносят частями: шипящие тарелки с фахитос, огромная миска гуакамоле, приготовленного прямо у вас на глазах, сырные энчиладас в соусе верде. Я накладываю себе полную тарелку и с наслаждением откусываю первый кусочек.

— Черт, как же вкусно. — Я закрываю глаза, наслаждаясь вкусом. — Почему бы нам не делать это почаще?

Когда я открываю глаза, Крю смотрит на меня. В его взгляде есть что-то – что-то горячее, но быстро угасшее, – от чего у меня перехватывает дыхание.

— Потому что кое-кто, — Сэйди указывает на меня вилкой, не замечая искр между нами, — вечно работает над своей кулинарной книгой и не хочет выходить из квартиры.

— Я выхожу из квартиры.

— За продуктами. Это не считается.

— Кстати о кулинарной книге, — говорит Фостер, протягивая руку за новой порцией чипсов. — Как успехи? Ты ведь пишешь о том, как готовить для любимых, верно?

Я чувствую, как Крю рядом со мной слегка напрягается.

— Все, эм, идет хорошо. — Я делаю глоток «Маргариты». — Наконец-то нашла свою концепцию.

— И что это за концепция?

Готовка для угрюмого парня, который притворяется, что не любит хорошую еду. Изучение чьих-то вкусов. Внимание к тому, что им нужно, еще до того, как они сами это поймут.

— Просто… делаю ее более личной, — говорю я. — Пишу на основе собственного опыта.

Сэйди ловит мой взгляд. Она знает. Она единственная, кто знает, что последние две недели я по сути пишу о Крю, что мой редактор наконец перестала присылать обеспокоенные письма, что страницы льются так, как не лились с самого начала работы.

— Ну, Крю определенно стал питаться лучше с тех пор, как ты переехала, — встревает Фостер. — Я никогда раньше не видел, чтобы этот человек добровольно потреблял овощи. А теперь он рассуждает о жареной брюссельской капусте так, будто это какое-то откровение.

— Это и есть откровение, — бормочет Крю. — Если правильно приготовить.

— Видите? — Фостер салютует мне своим нелепым напитком. — Ты изменила его, Маршалл. Это прекрасно.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто улыбаюсь и запихиваю в рот еще кусок энчилады.

Но под столом рука Крю находит мое колено. Она просто лежит там, теплая и надежная.

Я не думаю, что он вообще осознает, что делает это.

Ужин растягивается на два часа. Еще напитки. Еще еда. Истории, которых я никогда не слышала о первых днях Крю в Бюро – как он случайно повалил старшего агента во время тренировочного задания, как однажды преследовал подозреваемого на празднике в честь пятнадцатилетия девушки и был вынужден извиняться перед целой семьей.

— Он был очень вежлив, — говорит Фостер. — Сказал «прошу прощения, мэм» бабушке, пока надевал на парня наручники.

— Она дала мне торт, — добавляет Крю. — После этого. Сказала, что у меня хорошие манеры.

Я смеюсь так сильно, что у меня болит живот. Эту его сторону я видела лишь мельком: сдержанный юмор, тихая теплота, способность посмеяться над собой. С друзьями он совсем другой. Более свободный. Более человечный.

И боже, он чертовски красив, когда смеется.

Смех преображает все его лицо – смягчает резкие черты, собирает морщинки в уголках его стальных серых глаз, делает его похожим на человека, который не тратил годы на возведение стен вокруг себя. Я хочу заставлять его так смеяться каждый день. Хочу быть причиной этого смеха.

Опасные мысли, Эмми. Очень опасные мысли.

Но я не могу перестать обращать на них внимание. Не могу перестать замечать, как футболка обтягивает его плечи, когда он тянется за напитком. Как напрягается его предплечье, когда он жестикулирует. Шрам на брови, о котором он никогда не рассказывает и который мне так хочется потрогать.

Крю ловит мой пристальный взгляд и приподнимает бровь.

Я быстро отворачиваюсь, чувствуя, как горит лицо, и делаю вид, что очень увлечена остатками энчилады на тарелке.

— Ладно, мне нужен воздух. — Я выбираюсь из-за стола, все еще пытаясь отдышаться после последней истории. — Здесь слишком жарко.

— Я пойду с тобой, — говорит Крю, уже поднимаясь.

Фостер и Сэйди обмениваются взглядами, но я делаю вид, что не замечаю этого.

———

Внутренний дворик ресторана почти пуст – только пара делает селфи в свете гирлянд, да группа женщин со смехом делит один десерт на всех. Крю ведет меня в дальний угол, положив руку мне на поясницу, и я прислоняюсь к кованой ограде, откинув голову назад, чтобы посмотреть на небо.

— В Далласе трудно увидеть звезды, — говорю я. — Слишком много уличного освещения.

— Иногда их можно увидеть с моего балкона. Поздно ночью, когда бо́льшая часть города спит.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты так делаешь? Не спишь по ночам и смотришь на звезды?

— Иногда. Когда не могу уснуть.

— И часто такое бывает?

Крю не отвечает, но легкое напряжение в его челюсти говорит мне все.

Мне хочется протянуть руку и сгладить это напряжение. Хочется прижать большой палец к складке между его бровей и сказать, что ему больше не нужно нести все это бремя в одиночку.

На мгновение мы замолкаем. Из ресторана доносится музыка, в которой много аккордеона и трубы. Весенний воздух теплый, но не жаркий, в нем чувствуется запах мескита и жареного лука.

— Сегодня было весело, — говорю я.

— Да.

— Тебе было весело. Признай это.

Его губы дергаются.

— Я провел время… приемлемо.

— От тебя это звучит почти как восторженный отзыв. — Я толкаю его плечом. — Видишь? Ты способен получать удовольствие от жизни. Просто нужно немного уговоров.

— Немного принуждения.

— Мягкого поощрения.

— Ты столкнула меня в бассейн.

— Тебе это было нужно.

Он смеется – по-настоящему смеется – и от этого звука в моей груди разливается тепло. Мне хочется запечатать его в бутылку. Сохранить в надежном месте. Доставать в мрачные дни и вспоминать, что я заставила Крю Дженсена рассмеяться.

— Эмми.

То, как он произносит мое имя, заставляет меня поднять на него взгляд. Он снова смотрит на меня с тем же выражением лица, что и у бассейна, и на диване, и в десятке других моментов, которые я подмечала и делала вид, что не анализирую.

— Что?

Он не отвечает. Просто продолжает смотреть на меня так, будто пытается что-то понять, словно я – головоломка, которую он никак не может решить.

— Ты пялишься, — шепчу я.

— Знаю.

— Почему?

Крю делает шаг ближе. Достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела, почувствовать запах мыла на его коже и что-то еще, глубже, что является только им самим.

— Я не знаю. — Его голос звучит тихо, хрипло. — Я все пытаюсь остановиться.

Мое сердце колотится.

— И?

— Не могу.

Он обхватывает ладонью мой подбородок, поворачивает мое лицо к себе, и у меня перехватывает дыхание.

— Скажи, что это плохая идея, — бормочет он.