— Наташ, — отвлекла я падчерицу от увлекательных планов. — Я к тебе по делу.

Наташа расплылась в улыбке и, забравшись на кровать, уселась по-турецки:

— Давай! Жги! — она отбарабанила дробь по коленкам.

— В общем, Натали… Я тебе помогла. Теперь и ты мне помоги.

— Без проблем, Ян!

Я улыбнулась и, выдержав паузу, начала:

— Смотри… ты же всё равно скоро замуж за своего этого принца выйдешь. Так? — я посмотрела, как легкий румянец залил ее щеки. — Жить будешь в Казани. А я остаюсь здесь. С твоим отцом. Нездоровым, к сожалению. Поэтому, думаю, будет разумным, если ты перепишешь свою долю в квартире полностью на него. Ну, чтоб не болтался этот огрызок…

Наташа смотрела на меня непонимающе, но уже через несколько секунд в межбровье прорезалась морщинка.

— Заметь, Наташ! — заторопилась я. — Я прошу не на меня долю переписать. А на отца. На папу родного.

— А… зачем? — приподняла бровь Наташа.

Взгляд ее стал колючим и подозрительным.

— Ну… Он же инфаркт перенес. Не простуду. Ему нужна стабильность, уверенность. Вот он и поймет, что его здоровье и благополучие для тебя важнее, чем какие-то несколько квадратных метров. Ты же не бросишь всё и не приедешь за ним ухаживать. Это буду делать я.

— А потом загонишь папеньку в гроб и заберешь всю квартиру? — припечатала Наташа.

Глаза округлились и засверкали злыми искрами, как у кошки, у которой отобрали корм.

«Мелкая сучка!» — подумала я, гася раздражение.

— Как я заберу, Наташ? — с укором сказала я. — Мы ведь даже не женаты.

— Пффф! — пренебрежительно фыркнула она. — Подумаешь! Долго что ли? Делов-то…

Я оскорбленно поджала губы и посмотрела в окно. На туе, выстриженной в виде пирамидки, неподвижно, будто отлитая из металла, сидела ворона.

— И вообще, пусть папа сам мне это предложит. А не ты!

Я повернула голову и уставилась на Наталью в упор. Сверлила ее взглядом, не моргая, пока она не начала дергаться, нервно поправляя на плече майку и разглаживая постель.

— А я ведь могу сделать так, Натусик, что ты никуда завтра не полетишь. И останешься здесь, — наконец задумчиво произнесла я.

С удовольствием увидела, как схлынула с лица краска. Что, стремно стало? Еще бы! Лечь в психушку ради развлечения, а застрять надолго.

— Ты… ты не сможешь, — забормотала она, таращась на меня с ужасом.

Я наслаждалась ее паникой. Пусть. Пусть представить себя, запертой в этой комнате на многие месяцы. Тогда Тимурчик сделает ей ручкой, и весь ее пиявкин план присосаться к богатству, рухнет.

— Тут дорого… Никто меня не будет держать здесь без денег! И вообще, не имеют права! — крикнула вдруг Наташа, вскакивая во весь рост.

— Во-первых, у меня здесь главный врач мой знакомый. Ты забыла? А во-вторых, деньги не проблема. У меня есть. Что только не сделаешь ради здоровья дражайшей падчерицы, — едко обронила я. — В общем, думай.

Мило улыбнувшись, подхватила сумочку и направилась к двери.

— Ты тварь! Ты не посмеешь! — выкрикнула Наташа.

Я обернулась и, сделав страшные глаза, прижала к губам палец.

— Тссс! Не кричи, а то укольчик успокоительный сделают.

Плотно прикрыв за собой дверь, я устремилась по коридору. Запирать в клинике и уж тем более платить за эту дуру, я не собиралась. Мне есть куда потратить деньги, вместо того чтобы санаторий малолетке обеспечивать. Просто разозлила она меня. Я думала, она поглупее и легко согласится всё на отца переписать. Хотела подстраховаться.

Пусть теперь всю ночь дергается, отпустят ее утром или нет. А потом чешет, теряя тапки в Казань, и не путается под ногами. Выпишется Ваня из больницы, на завещание его раскручу. Он на краю могилы побывал — согласится. Дальше — видно будет.

Иван

Эта дурацкая лампа уже третий день моргает прямо в лицо. Просил медсестру выключить или поменять, но всё осталось как есть. Я ненавидел этот больничный свет — холодный, безжалостный, выставляющий напоказ бледную потную кожу, испуганный взгляд, синяки под глазами и неопрятную, как пена на плохом бульоне, щетину.

Я закрыл глаза и, кажется, задремал. Сознание понесло в темную вращающуюся воронку. Я не сопротивлялся, привык уже, что меня постоянно накачивают лекарствами, от которых хочется спать. Еще бы что-то для нервов прописали, а то так и накатывает ужас и мерещится старуха с косой.

Как же жить-то хочется, — подумал я, сглатывая слюну. Жалко себя до слез. Ведь еще не старик. Положил осторожно руку на грудь, прислушался — стучит. Работает моторчик.

Ты уж не подводи, дружок. Не подводи, — торговался я. — А я буду тебя беречь. Магний, витаминки, шиповник — что хочешь, только работай без сбоев, пожалуйста. Поводил круговыми движениями по пижаме — обещаю: никаких сплавов, байдарок и Тянь-Шаней. Укатали сивку крутые горки. Возьму отпуск длительный, в санаторий поеду, ни одной таблетки больше не пропущу.

— Ваня… — донеслось издалека.

Снится что ли? Я разлепил ресницы. Рядом с кроватью стояла Яна. На плечи накинут одноразовый халат, в руках бумажный пакет, откуда умопомрачительно пахнет свежей выпечкой. Такой неуместный и беспечный запах, долетевший оттуда — из мира здоровых и беззаботных.

— Привет, — она сдержанно улыбнулась и принялась выгружать на тумбочку гостинцы.

Сдобные булочки, посыпанные корицей и шоколадной крошкой — смерть для инфарктника, крупный виноград и бананы — тоже под запретом. Я моргнул, сдерживая раздражение. Могла бы и почитать, что мне можно, а что нельзя. Еще бы бутылку сладкой газировки приволокла.

— Привет.

Мне стало неловко за свои мысли. Откуда ей, молодой и не знающей проблем с сердцем, знать такие подробности? Не с пустыми руками пришла, как может, как умеет, так и заботится.

Не к месту полезли в голову воспоминания, как хлопотала вокруг меня Анна. Варила нежирные бульоны, биточки на пару готовила, сверяясь с таблицей, примагниченной к холодильнику, выдавала лекарства.

Эх, что ж за судьба-то такая! Вместо того чтобы быть для женщины стеной каменной превращаюсь в обузу.

— Как ты? — спросила Яна, усаживаясь на краешек стула.

Вид у нее был такой, что сейчас вскочит и убежит. Озирается, глаза отводит, улыбается неуверенно, будто не понимает, где оказалась. Конечно! Та еще атмосфера. Напротив сосед еле живой, каждую ночь боюсь, что помрет. Воздух затхлый, мониторы пищат, действуют на нервы, на тумбочке казенная кружка с щербатым краем, а под кроватью пластмассовая утка. Не люкс «Хилтона», конечно.

Кстати об утке. Ох, прихватило! Капельница, будь она не ладна. А больница обычная, куда-то еще сейчас переводиться, доктора запретили. Персонала не хватает, не дозовешься санитарку, приходится как-то самому.

— Ян… — поерзал я, понимая, что терпеть больше нет сил. — Подай мне… там… под кроватью.

Глаза Яны расширились. Она бросила взгляд на пластмассовый убогий девайс, покраснела и вскочила на ноги.

— Сейчас, Вань… Подожди. Я позову кого-нибудь.

Она заметалась, ища санитарку, помощника, кого угодно, но времени у меня не было.

— Быстро! Дай сюда!

Перед тем как Яна наклонилась, я успел заметить, как исказилось ее лицо. Оно стало таким, будто ей подсунули тухлую рыбу. В носу защекотало от едкого запаха. Я прикрыл глаза: боже, как унизительно.

Яна молча забрала утку, отнесла в туалет, вернула ее на место и, вынув из сумочки пачку антибактериальных салфеток, принялась вытирать руки. Каждый палец обрабатывала тщательно и по отдельности, а я чувствовал себя грязным и немощным стариком.

— Не переживай, — решила исправить положение Яна. Натянула улыбку, но глаза остались, как у снулого карпа — пустые и плоские.

— Врачи говорят, что следующего приступа я могу не пережить, — всё же пожаловался я.

Уж очень хотелось поделиться своими страхами. А то Анна слушать не стала, а мать заявила, что я ее пугаю, и она дождется, когда меня выпишут, а уж потом поговорим. А мне-то сейчас страшно и уныло!