Автомобиль остановился у знакомых ворот. Выходить сразу я не стала. Вынув из сумочки зеркало, еще раз оценила внешний вид, выпустила пару прядок из пучка, чтобы добавить небрежности, и только потом сделала знак водителю открыть дверь.

К черту Наташу. Сейчас у меня битва за мужа.

Я толкнула калитку, которую никогда не запирали, и шагнула на дорожку. В доме, как я и предполагала, светились окна. Сжав дрожащие от ярости пальцы в кулак, поднялась по ступенькам и нажала на звонок.

— Лаурочка, доченька… — пропела свекровь, открыв дверь. Рука ее взметнулась вверх поправить кипенно-белый платок на волосах.

Но уже через пару секунд лицо исказила тревога. Тамара Николаевна тихо охнула, поднесла пальцы ко рту и прошептала:

— Что? Что случилось? Айдар? Тимурчик? Ты заболела?

Я не ответила, только качнула головой и буквально рухнула на колени, обхватив платье свекрови.

— Мама! — вырвался у меня сдавленный крик. Я затряслась, словно сдерживала всеми силами истерику. — Спасите! Айдар… сошел с ума… Он… он хочет развестись…

Свекровь издала какой-то странный звук горлом, будто схватили за крылья большую птицу.

— Встань, доченька, встань…

Я позволила поднять себя, но продолжая всхлипывать, цеплялась за руку Тамары, как утопающая.

— Ни с того ни с сего, — бормотала я, принимая кружку с водой. — Мы не ссорились.

— Что тут происходит? — раздался голос Камиля Фаридовича.

— Здравствуйте, папа, — убито проговорила я, сжимаясь в комочек. Тамара сидела рядом, обнимая меня за плечи.

— Айдар решил развестись, — повторила за мной свекровь.

— Развестись?! — глухо переспросил Камиль, будто не расслышал с первого раза. — Он сам так сказал?

Я кивнула и прижала платок к глазам.

— Сначала прислал письмо от юриста, а потом сказал, что мы чужие люди и наша семья давно умерла. Я не понимаю… Ничего не понимаю. Разве я была плохой женой?

— Где он сейчас? — спросил Камиль, опускаясь на стул. Темно-карие глаза блеснули из-под поседевших бровей.

— Я не знаю, — склонила я голову. — Он не ночевал дома…

— Тома! — свекор заозирался по сторонам. — Где мой телефон?

— Ах, папа, не звоните… — взмолилась я. — Он не маленький мальчик. Сказал, что решение окончательное.

— Пока я жив, никакого развода! — гаркнул Камиль и тяжело засопел.

Тамара взметнулась птицей, встала рядом с мужем и принялась успокаивающе поглаживать по спине. Любые волнения были ему противопоказаны, прежняя схема лечения начала сдавать и гипертония всё чаще поднимала голову.

— Папа, мама! Вы единственные, кого он послушает. Остановите его! Ради Тимура, ради вашего внука. Ради нашей семьи, которая для всех была примером.

Камиль принял из рук жены таблетку, выпил и, прикрыв глаза, замер. Через минуту посмотрел на меня, и я порадовалась. В его взгляде бушевала буря из боли, гнева и растерянности. Его сын, его гордость, совершает немыслимое — ломает семью, ранит мать и жену и позорит их имя перед людьми.

— Неси телефон, Тома, — еще раз повторил он, сжимая кулак.

Анна

Каждый вечер ровно в 21:00 мой телефон оживал. Звонил Айдар.

Постепенно получился целый ритуал: я заваривала чай, зажигала свою любимую лампу и, кутаясь в плед, забиралась в кресло возле книжного шкафа.

Первые звонки были осторожными — короткие фразы, шутки, молчание, которое по-прежнему не вызывало неловкости, паузы, полные недосказанного. Но сейчас мы осмелели и даже говорили о будущих встречах. Я поверила, что они будут.

Не говорили лишь о разводе. И о Наташе с Тимуром. Наверное, зря. Не дело, как страус прятать голову в песок, всё равно рано или поздно правда выйдет наружу. И как ко всему этому отнесутся дети — неведомо никому. Но неслучайно в ящике Пандоры оставалась на дне надежда. Вот и я цеплялась за нее, веря, что Айдару удастся устроить всё максимально без потерь.

В конце концов, ни Наташа, ни я не виноваты в этом странном совпадении. Отец и сын. Мать и дочь. Жизнь любит изящные шутки и, порой, тасует карты судьбы весьма затейливо.

Свою тревогу я глушила ежевечерними разговорами. Предвкушала и убегала в них, как в бабушкину избу в деревне, где можно было спрятаться в закуток за печкой и грызть кислое яблоко, зачитываясь приключениями Джима Хокинса.

— Ты сегодня опять заходила в ту кофейню? — спросил Айдар, и я по голосу поняла, что он улыбается.

— Да, бариста уже знает меня в лицо.

— Латте с миндальным сиропом. Без сахара, — процитировал он мои слова.

Было приятно. Он запомнил. В воздухе будто разлился горьковатый запах миндаля, и мне остро захотелось, чтобы этот мужчина перенесся из Казани сюда и сидел бы рядом. А я могла бы повернуться и поймать не только его взгляд, но и…

Чашка с чаем накренилась и чуть не облила меня. Пылая щеками, я качнула головой — размечаталась.

Но сегодня он позвонил днем, когда я воевала с отделом культурных программ, настаивая, чтобы именно в нашем музее провели детское мероприятие, посвященное весне. Где как не у нас?

У полотен Ларионова, Гончаровой, Поповой можно не только о природе поговорить, но и о направлениях, которые эти художники создали. Закончив свою пламенную речь, я откинулась на спинку кресла с видом победителя. Согласились!

Подвинула ближе клавиатуру — нужно кучу бумаг оформить, но это уже не страшно. Дело привычное. Эх, куда бы сбежать от этой бюрократии, — вздохнула я, открывая папку с образцами заявок.

«В Казань», — шепнул кто-то сбоку. Я даже голову повернула, настолько явственно услышала голос. Фыркнула себе под нос, заработалась, уже звуковые галлюцинации появились.

И в этот же момент зазвонил телефон. Не глядя, я принялась шарить по столу. Взглянув на экран, расплылась в улыбке — надо же, какой сюрприз!

— Привет, Ань. Как ты?

— Привет. Что-то случилось? — напряглась я. Никогда еще Айдар не звонил мне средь бела дня.

— Нет-нет, просто я звоню с деловым предложением.

— Слушаю.

— Знаешь Андрея Гуревича? Коллекционер, специализируется на русском авангарде.

Я обмерла: он еще спрашивает!

— Ты шутишь? Это тот самый Гуревич?

Все музеи с частными коллекциями буквально молятся на Андрея Львовича, выклянчивая картины хотя бы на пару месяцев.

— Да, тот самый, — рассмеялся моему восторгу Айдар. — Он готов рассмотреть возможность передачи нескольких работ на временную экспозицию. Но при одном условии.

— Каком? — испугалась я. Неужели всё сорвется даже не начавшись!

— Куратором должна стать ты.

Сердце заколотилось, словно я крутила педали на велотренажере.

— Но Айдар… Это же…

— Не благодари. Я просто дал ему твои статьи почитать. Он сам вышел на меня. Сегодня позвонит тебе.

Я знала, что это неправда. Ни один коллекционер такого уровня не выходит сам. Это за ним выстраивается очередь из страждущих. Это хранители и научные сотрудники музеев пишут челобитные и сулят разные блага и преференции, лишь бы заполучить картины в экспозицию.

— Сколько ты за это заплатил? — нахмурилась я.

Айдар рассмеялся, и я невольно улыбнулась. Его смех можно было слушать бесконечно, от него у меня волоски на руках вставали дыбом, и в районе пупка загоралось ласковое теплое солнышко.

— Ни копейки, Ань. Мы просто договорились о взаимовыгодном сотрудничестве. Ему нужна была кое-какая консультация.

— А тебе?

Между нами повисла пауза. Я слышала его дыхание, представляла, как он стоит у окна и смотрит с неведомо какого этажа на город и небо.

— А мне нужна была причина позвонить тебе в рабочее время, — наконец сказал он.

Солнышко засияло еще пуще, затопив изнутри янтарем.

Электричка несла меня мимо рощиц, приближая к дому. Мессенджер булькал сообщениями. Я решила, что достаточно обманывала, точнее, недоговаривала подругам, а потому пришло время рассказать им правду. О моей болезни.

Пригласила на мини-девичник. А что? Пятница — имеем полное право. Вот и строчат они сообщения, спрашивая, что мы будем есть, что пить, и кто останется с ночевкой. Остаться могли все, и это грело душу. Надоело сидеть в одиночестве в большом доме, хотелось смеха и громких голосов.