Жилка выдохнула и взмахнула руками. Эмоции, посетившие рыжую, отображались сейчас на лице.

- Трындец! Ты записываешь? Ничего не меняется! Рокусек! Ты остался тем же занудой... Странно, почему я не убила тебя во время нашей семейной жизни? Помнишь, как ты устраивал мне чуть ли не пресс-конференции во время секса, докапываясь, как и в какой точке именно мне хорошо? Ой, Ондржей, не подслушивай! Закрой там свои уши!

- Да! Закрой! — подтвердил Крыстоф, взглянув на замершего в нескольких метрах от них шофера.

- Такого театрального представления нигде не увидишь! Главные роли исполняют знатные актеры - шеф и его рыжая бывшая. — бросил комментарий Ондржей и отвернулся, продолжив собирать красноватые спелые плоды.

Он, проработавший вместе с Крыстофом около двадцати лет, давно не видел его таким счастливым.

- Зато я знаю тебя теперь так, как ты сама не догадываешься… - Рокусек сделал признание Жилке и застыл в ступоре.

Сглотнул, окинув рыжую и бесстыжую женщину с ног до головы жадным взглядом, и подумал: "Хочу её, единственную и желанную королеву!"

Но вслух не выдал ни одной мысли.

- А в этом доме работает духовка? - не в тему сморозил владелец банка в Брно.

- Да. Что с ней сделается?

- У тебя есть время?

- Смотря на что. Дети у бабушки и дедушки. С ночевкой. До понедельника. И вообще! Прекрати на меня так раздевающе смотреть! Пресс-конференции не устраивать! Интим не предлагать. — кокетливо загибая пальцы с коротким маникюром под цвет травяного оттенка глаз, предупредила Жилка. - Я только на послезавтра записана на депиляцию... Поэтому проходного кекса не будет!

- Ты не меняешься! Вот и не предлагай! Кто из нас тут только о нём и думает, а потом напоминает другим. - сказал он и захохотал заразительно и подначивающее.

И она зашлась в смехе, перешедшем, как это нередко у Жилки случалось, в истерический хохот. Из-за него рыжая перестала себя контролировать и стоять исключительно на носочка, не опираясь на тонкие шпильки полусапожек.

Поэтому она тут же застряла обеими каблуками в земле, не удержала равновесие и, качнувшись вперед, чтобы смягчить падение, выставила обе руки .

Рокусек обалдел.

Не успел её подхватить.

Все случилось мгновенно!

Рыжая чудачка свалилась в траву на четвереньки, выпятившись в небо своим аппетитным фюзеляжем в обтягивающих джинсах. Затем ловко перекатилась на пятую точку и, выставив вперед ноги в каблуках, заливалась басовитым от курения голосом, пока не услышала неожиданное предложение:

- Давай, вместе испечем štrúdl?

- О, как! - напыщенно фыркнула она, а потом, сама себя не узнавая, покорно кивнула. - Ты мне поможешь с тестом и нарежешь яблоки?

- Мы друг другу поможем… - подавая руку, улыбнулся Крыстоф.

Жилка не видела, как он махнул в сторону Ондржею: жди до упора снаружи...

Прошло время. То самое. Когда счастливые посылают все часы и будильники этого мира в известные только им направления, и пускаются жить в удовольствие!

Солнце, устав бесполезно, потому что не согревало, светить над горной Моравией и, конкретно, над старинной халупой, упирающейся боком в ответвление Карста, спускалось за лес.

- Посмотри. — наклоняясь к уху и убирая непослушный локон, пробормотал мужчина. — Я еще никогда такого не видел! Оно садится и похоже на глаз с опущенным веком и длинными лучами-ресничками.

- Не умничай, поэт. — сделав губы бантиком, съязвила бывшая и хтела было сбежать со ступенек крыльца.

- Тссс. Слушайся меня и не торопись. Корзину твою мой шофер взял.

- Её надо завезти к Хане. Ну, да ладно. Сама потом...

- Ондржей, поезжай за нами. Я поведу джип, а ты авто Жилки. — протягивая ключи от машины, попросил шеф.

- Не сама. Не за мной и не опережая меня. Оставайся, пожалуйста, вместе, вот так, близко. Всегда рядом.

Он прижал её и поцеловал.

Долго.

Не насыщаясь.

Потому что ждал эту женщину давно.

- Ну, хватит. Скоро стемнеет. - промурлыкала она.

Прыская со смеху, перешептываясь друг с другом, шутя, смахивая с одежды и волос муку, Жилка и Крыстоф закрыли дом и уехали прямиком в особняк на реке Свратка...

Ондржей завёз ничего не понимающей Хане корзину с яблоками и, припарковав чуть позже "Ауди" у особняка шефа, пересел на служебное авто...

Утром, выйдя на теплую застекленную террасу совершенно обнаженной, рыжая нашла на столике сервированный завтрак, заметила вазу с длинной в бутоне красной розой, и сказала сама себе:

- Вот я дурочка. Думала, потеряла счастье, а оно здесь. Всегда ждало меня.

ЭПИЛОГ, часть 2. ПУСТЬ ПО ТЕБЕ НЕ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ

Kad mrtvi zvon iliumieráčik iho plovi kroz noć,svaki ton je suza, svaki udarac sudba.Zove dušu kući, gdje više nema jada,ostavlja tugu onima što žive sada.

Когда мертвый звон или умирачек тихо плывет сквозь ночь,

каждый тон — слеза, каждый удар — судьба,

Зовет душу домой, где больше нет горя,

оставляет скорбь/тугу тем, кто живёт сейчас.

Строфы и перевод с хорватского Макс Линн.

Sklopio je oči, kalala se jidra.

Он закрыл глаза, опустились паруса.

Хорватская поговорка на острове Паг.

— Mišiško!* Как же так? Кто осмелился? Тебе же жить и жить! Я похоронил вчера Божо. Опустились паруса у моего лучшего, проверенного и войной, и миром друга. Душа — на разрыв. Еле силы собрал. Покатил на паром в Жиглен и примчался к тебе. Знаешь, о чем я думал в дороге? – барба Иван тяжело вздохнул и, чуть отодвинув защитную маску, вытер рукавом мокрые глаза.

Мужчина вспомнил впитавшийся с детства непререкаемый никем ритуал* на острове Паг в Далмации, где он родился и вырос.

- Пусть по тебе не звонит колокол! - пожелал, и не останавливаясь, продолжал говорить, говорить, говорить.

Молчать сейчас не получалось. В любую минуту его могла попросить строгая медсестра выйти из интенсивной. А он так долго рвался к бывшей невестке.

Успеть!

Поддержать.

Сказать несказанное за всю жизнь.

Попросить прощения.

Позвать оттуда.

Дать знать, куда идти. Чтобы возвращалась, слыша голоса.

Сейчас — его.

В другие дни — Томицы, родных, сыночка Бахрама.

Всех, кого пропустили.

Самых важных и близких.

Всегда облаченных в одноразовые стерильные шмотки.

На всё согласных. Только бы разрешили побыть рядом. Только бы помогло!

Надо. Надо пытаться разбудить, окликнуть, остановить Мишку. Чтобы не переступила черту, блуждая там — между, после которой нет хода назад. В мир живых.

Душу беседой согреть.

Вытащить её из глубины морской. Ведь Михаэла сейчас тонет, тонет, тонет.

А её все ждут.

Очень любят.

Так сильно, что ни с какими глубинами, омутами и безднами не сравнить.

Даже глубже моря любви…

- Добро, Мишка... dobro je, что ни на Пагу, ни здесь, в Загребе, по тебе не брецает ни один мертвый колокол. Тишина на колокольне — это твоя жизнь.

Барба Иван оглянулся на внутреннее большое окно палаты. Краем глаза заметил медсестру и продолжил негромко рассказывать.

- Хирурги заштопали твой моторчик, слышишь? Мне Томислав позвонил и ошарашил бедой: нож в сердце Мишки! Не поехал на похороны к Божо. Но у него ведь причина. Как ты появилась на горизонте сына, так и стала причиной. Судьбой! Эх! Главное, девочка, врачи вытащили этот проклятый нож. Твои соколы, твои двойняшки сейчас там, в тёплых кроватках, дышат, живые и ждут маму. Не смей чудить, Мишико. Не летай душой над любимым Ядраном, не отправляйся на родину. Не слушай ты это наше brecanje*, забудь, как звучит ваш словацкий umieráčik... Рано тебе. Поняла? Возвращайся, Мишка. Просыпайся.

— На Пагу, Mišiko, колокола никогда не врут. — вздохнув и вытерев мокрое лицо, произнёс старик. -Всякий раз, как море бьет в скалы, а на колокольне начинает brecati, остров замирает. Люди бросают сети, снимают шляпы и слушают металл. Один удар... пауза... второй... Самый жестокий единичный — в «ангелочек»… Когда небо забирает малышей. С твоими детками постоянно врачи. А Томица уже нашел кормилиц. Даже две. Ему не жалко никаких денег. Не буду наводить тебе страху из-за малюток. Не стоит сотрясать воздух. Мы на Пагу по звуку знаем, кого забрало море или забрал камень. Вот только вчера по старому Божо Кнезовичу отбили trozvon — три тяжелых, как наши скалы, удара. Ушел мужчина. Великий колокол плакал так, что чайки, оглушенные людским горем, крича, падали на воду...