Отец Томислава с трудом перевёл дыхание. Его огромная, покрытая морщинами ладонь аккуратно, боясь сдвинуть медицинские трубки, накрыла бледные пальцы бывшей невестки.

В тишине загребской реанимации мерно и, всё равно, пугая непостоянностью, пищал монитор.

За окном, внизу за гребнями холмов, в нескольких минутах езды, в парке Зриневац отгорали рождественские огни, слышался звон других — не погребальных, а праздничных серебряных колокольчиков.

Внутри клиники «Rebro»* пахло озоном, стерильной чистотой, лекарствами, надеждой и… бедой.

Ею сквозило отовсюду.

От неё невозможно было отвлечься.

- Девочка, Mišiško, не знаю, слышишь ты меня или крепко спишь под этими мудрёными проводами и капельницами… - вздыхая и вытирая текущие по морщинам, как по руслам рек, слёзы, - я молюсь! Все молятся о тебе. И даже в мыслях не допускаем услышать брецание ни словацкого умирачека, ни мертвого звона, ни коварного писка на одной ноте — здесь, в интенсивной.

- Gospodine Ivane, posjeta je gotovа, morate van. — приоткрыв дверь в палату, строго проговорила медсестра.

(*хорв. - Господин Иван, время посещения истекло, вам пора выходить).

На что упрямый далматинец ответил:

- Samo još minutu, sestrice, molim Vas.

(*хорв. - Еще минутку, сестричка, прошу вас.).

Медработница кивнула, разрешив. Боль и страх близких за жизнь родных людей впиталась в воздух отделения А она здесь работает больше десяти лет. Многое повидала...

— Nevjestice moja... Невестушка, — тихо шептал старик, торопясь использовать отведенные дополнительные мгновения.

Полный тревоги голос хрипел от волнения и терялся в механическом вздохе респиратора. Но барба Иван продолжал свою молитву за жизнь Михаэлы.

— Просыпайся, kćerce*, слышишь? Борись, девочка! Все буры над бухтами родного Пага, острова, что и ты полюбила всем сердцем, улягутся, как и самая страшная, разбушевавшаяся в нашей семье. Ты — не одна. Тебя ждут. И мой sino. И твой — восточный муж, отец мальчиков. Дай Бог, чтобы все были живы и здоровы!

*(хорв. [кчерце] - доченька)

Барба Иван некоторое время шептал молитву. А потом снова заговорил.

- Ради деточек тебе надо найти силы и открыть глаза в этом мире. Поняла? И мы вместе поедем открывать сезон. Остров, как самый лучший лекарь на этом свете, исцелит твое заштопанное тело. Ты увидишь привычные, радующие глаза вещи, и душа очистится. Помнишь, как раскалённый воздух дрожит над серым камнем? Как мы всегда радуемся первой картинке моря? Когда после петель серпантина внезапно за поворотом открывается слепящая из-за яркого солнца лазурь Ядрана! И островки — маленькие и большие бухточки рассыпаны там, словно Бог, когда-то творя красоту, обронил нечаянно в море свою мозаику из нескольких тысяч частей... Ты знаешь, как пахнет высушенная солнцем хвоя наших сосен? Я с детства обожаю этот дух. Он смешался со штормовой солью и насыщает воздух так, что им хочется дышать. Ради нас, любящих тебя, ради природы, что исцелит и восстановит, постарайся пробудиться. Мы ждем, Mišiko!...

- Она поправится. — твердо сказал старик медсестре, притворив дверь в палату. - Смерть взяла достаточно моих любимых. И я не дам ей забрать лучшую на свете невестку. Не позволю разнестись над бухтами и заливами на Пагу мёртвому звону. Остров живой. Ему больно, когда любимые навсегда спускают свои паруса, прекращая путь по жизни.

- Не плачьте, а то давление подскочит. Сын ждет вас в коридоре у лифтов. На сегодня посещения закончены. Пусть ваша Мишка отдохнёт. И вы тоже успокойтесь. Пациентке нужны здоровые и бодрые родичи.

- А как отдохнёт, так сразу проснётся! — согласился барба Иван, произнося слова, как заклинание.

Вскоре, закончив переодевание из больничного — стерильного в своё — привычное, пахнущее домом, постарался улыбнуться, выходя к сыну.

- Как Михаэла, tatice?

- Сегодня намного лучше. Разговаривали. Душевно. Она меня слушала. Скоро проснётся. Вот увидишь. — касаясь плеча сына, заверил старик, растягивая губы в улыбке и стараясь впустить в глаза радость.

Только дрожащие пальцы выдавали сейчас его тревогу. Но он крепился. Чтобы Томислав тоже не сдавался.

Им нужны силы.

В родильном отделении, в интенсивке, двое младенцев ждут маму. А дома, то с Изой, то с нанятой няней — остается старший сын Михаэлы — Бахрам.

Со следующей недели всё образуется.

Томиславу удалось получить место в детском саду недалеко от дома - для маленького "султана". На пробные несколько часов в день. Но это сначала.

- Если ребенок адаптируется в новой среде, то мы его оставим. Пойдем вам навстречу. Ведь ситуация не из лёгких.

Узнав эту новость Бахрам теперь расспрашивает всех в окружении семьи, как там будет — в саду для деток ему, не умеющему пока говорить на хорватском?!

Он даже с Морой поделился своими страхами — по секрету ото всех. Томислав на прогулке услышал и, улыбнувшись, дал маленькому мужичку несколько дельных «пацанских» советов — на будущее.

В этот, очередной раз вернувшись из кардиологического отделения клиники «Rebro», сын и отец обязательно снова услышат:

- Как там моя мама-джан?

Мальчик хочет слышать только добрые новости. О том, что его мама поправляется и скоро обнимет его.

Каждый раз, когда барба Иван видит глаза пацанёнка, он отводит свой взгляд, потому что вспоминает Томицу в том же самом возрасте. Когда в зимой, на ветру, под секущим промозглым дождем они вместе спускались с горы, с черногорского кладбища, в пригороде Херцег Нови, оставив там покоиться маму Томислава. Жену Ивана. И не понимали - чего на щеках сейчас больше? Ледяной влаги с небес? Слёз?

Его грустные мысли прервала негромкая, но неуместная здесь в отделении кардиологии, вибрация мобильного.

- Я пока не могу говорить. Наберу тебя. — тихо ответил Томи на чей-то звонок.

Потом сказал лишь одно имя: «Мило».

Он перезвонит ему позже. Друг уже улетел в Крайстчерч. Вернулся с женой Кайей домой — в Новую Зеландию.

В тот страшный день в парке Зриневац, где произошло покушение на Мишико, Томислав ощутил дурное предчувствие еще до ужасного крика со стороны платановой аллеи.

Ор разнесся над праздничными палатками Рождественской ярмарки и всколыхнул всех.

Окатив тревогой.

Вызвав панику.

Скомкав общий праздник.

Заглушив мелодию оркестра, играющего в музыкальном павильоне.

Кричала маори - Кайя.

Взрывая ледяной вечерний воздух.

Душераздирающе.

Истошно.

Отчаянно.

У Томислава до сих пор в ушах остался этот вопль. Ничего членораздельного и понятного. Только вырывающийся гортанный эмоциональный надрыв испуганной чем-то или кем-то женщины. Ввергнутой в глубокий шок. Не способной из него выбраться.

Хорват не помнит, как сорвался с места. Как несся напрямую по парку. Как добежал.

Упал на колени возле лежащей на снегу любимой словачки.

Снег сыпал сверху. Но не мог спрятать кровь. Растворялся в красных пятнах.

И одновременно неимоверным грузом беды небо сверху и в кольцо собирающиеся зеваки будто давили, наваливаясь, не переставая, нарушая такт и предел человеческого терпения в состоянии горя.

Он не помнит, что кричал.

Он не видел ни подоспевших приятелей, ни творящегося вокруг.

Не уверен, послал матом или замахнулся на некоторых снимающих «страшное кино» на мобильные.

Но не забыл, как его колбасило от происходящего, от показавшегося бесконечным, а на самом деле - недолгого ожидания машины со спасительной надписью «HITNA POMOĆ».

Реанимационная бригада забрала Мишико, истекающую кровью. Без сознания. Без признаков жизни.

Везти её через весь город в травматологию на Драшковичеву было бессмысленно — ранение ножом пришлось прямо в область сердца.

Скорая, разрывая сиреной и сполохами мигалки морозный загребский воздух, долетела за семь минут по выделенным полосам городских магистралей, на холмы, в Клинический больничный центр «Ребро» — туда, где круглосуточно дежурит лучшая кардиохирургическая бригада страны.